Анонс тренингов: В данном разделе новостей нет.
— Не всякая жизнь кончается смертью; иногда она кончается свадьбой.
О себе
Психологические тренинги
Тренинги НЛП
Бизнес тренинги
РАСПИСАНИЕ И ЦЕНЫ
Книги
Обратная связь
Контакты

 


ФОТО С ТРЕНИНГОВ

НАШИ РАССЫЛКИ

 Новости, Aфоризмы, Метафоры
Анекдоты, Вебинары и т.д.

 Посмотрите и выберете те, что нравятся Вам.
Новые статьи
  • Стены и мосты

    Есть знакомая пара. 
    Я их знаю много лет. Всю молодость они искали себя.

  • Равенство без признаков адекватности
    Мужчины и женщины равны! 
    И не спорьте, так написано в Конституции, и любая феминистка зубами загрызёт мужика, назвавшего женщину слабой. 

  • Сыноводство
    Чтобы не мучиться «свиноводством» - это когда из сына уже вырос свин -  полезно заниматься «сыноводством», 
    пока есть шанс воспитать из маленького мальчика достойного мужчину. 


  • Делай только то, что хочешь
    Многие психологи хором советуют – делай только то, что хочешь! 
    Никогда не пел в хоре, и сейчас спою от себя. 

  • «Сильная женщина» - понятие-пустышка
    Нет никаких чётких формулировок, что такое «сильная женщина». 
    Точнее, каждый подразумевает что-то своё, можно вкладывать любой смысл, который хочется. 

  • Пять неверных, но полезных мыслей

    Пользу можно находить почти во всём. Множество идей и рассуждений  ложны, но, как ни странно, могут быть полезны. 
    Рассмотрим пять популярных утверждений. 


Все статьи,
размещённые на сайте


Просто хорошая жизнь

Жизнь без страха - это
другая жизнь!








Rambler's Top100
 

О себе  |  Психологические тренинги  |  Тренинги НЛП  |  Статьи  |  Бизнес тренинги  |  РАСПИСАНИЕ И ЦЕНЫ  |  Анонс  |  Книги  |  Обратная связь  |  Новости  |  Блог  |  Афоризмы и короткие анекдоты  |  Метафоры на все случаи жизни  |  Статьи по психологии  |  Статьи об отношениях мужчин и женщин  |  Статьи по бизнесу и праву  |  Все интересные статьи  |  Практическая психология  |  Вопросы и ответы.  |  Интернет-магазин  |  Обратная связь  |  Карта сайта  |  Фотоальбом  |  Гостевая книга  |  Вопрос-ответ (FAQ)  |  Бесплатные консультации по уголовным делам  |  Опросы  |  Подписка  |  База знаний  |  Контакты  |  Защита бизнеса от уголовного преследования  |  Как продвигать психологические и бизнес трениги  |  Нижнее меню  |  Индивидуальная психологическая помощь  |  Услуги юриста  |  Поиск  |  Тесты  |  Статьи  |  Описание начинающихся тренингов  |  Подкасты  |  Видео с тренингов и вебинаров  |  Новая страница

Главная / Политика, выборы, психология

ОСНОВЫ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ

Русский Гуманитарный Интернет Университет


БИБЛИОТЕКА

УЧЕБНОЙ И НАУЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

 

 


Учебное пособие
для вузов

Д.В. Ольшанский

 

 

 

ОСНОВЫ
ПОЛИТИЧЕСКОЙ
ПСИХОЛОГИИ

 

 

 

 

 

ИЗДАТЕЛЬСТВО
 «Деловая книга»

2001

 


УДК 159.9
ББК 88
056

ФЕДЕРАЛЬНАЯ ПРОГРАММА КНИГОИЗДАНИЯ РОССИИ

Ольшанский Д.В.
056    Основы политической психологии. — Екатерин¬бург: Деловая книга, 2001. — 496 с.
ISBN 5-88687-098-9
Данная книга представляет собой впервые осущест¬вленное в России систематическое учебное изложение основных слагаемых новой науки, политической психо¬логии. От ее предмета и задач, через психологию лично¬сти, малых и больших групп, а также психологии масс в политике, до исследовательских методов и прикладного использования, читателю предстает широкая панорама роли и потенциала «человеческого фактора» в полити¬ке. Книга написана на основе многолетнего опыта прак¬тической, исследовательской и преподавательской рабо¬ты автора в нашей стране и за рубежом, в том числе чтение курсов политической психологии в Институте общественных наук, МГИМО МИД РФ, в ряде зарубеж¬ных университетов.
Для студентов, аспирантов, преподавателей психоло¬гических и политологических специальностей вузов; для специалистов-практиков в сфере политики, PR и прове¬дения избирательных кампаний.
УДК 159.9 ББК 88
ISBN 5-88687-098-9
® Ольшанский Д.В., 2001 © Академический Проект, оригинал-макет, оформление, 2001 © Деловая книга, 2001

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


ПРЕДИСЛОВИЕ
Политическая психология — практически, совершенно новая наука для нашей страны. Фактически, лишь с конца 80-х — начала 90-х годов появились работы, которые стали вклю¬чать в свои названия эти слова: «Политическая психология». Нужен был определенный уровень развития общества для того. что новая наука привлекла к себе интерес и завоевала место для достойного существования. Впрочем, этот процесс никак нель¬зя считать законченным. Он все еще продолжается, и будет про¬должаться достаточно долго — пока не появится новое поколе¬ние политических психологов, исследователей и практиков.
Данная книга — попытка внести посильный вклад в эту работу. Она построена в жанре монографического учебного пособия. Это не научная монография, но и не просто курс лекций. Это особого типа учебник. В книге отобраны наибо¬лее показавшие себя, «работающие» научные теории. Одно-временно, они снабжены достаточным количеством практи¬ческих иллюстраций, реальных политических и исторических примеров, облегчающих усвоение теоретического знания.
Это учебник для серьезной работы, для поэтапного изу¬чения и усвоения политической психологии как капитальной науки. Соответственно, он снабжен необходимым для этого аппаратом. В книгу включена подробная программа курса "Политическая психология». Каждая глава начинается со свое¬образного «программного конспекта» рассматриваемой темы, а завершается основными итогами, выводами данной главы. Естественно, каждая глава снабжена, по крайней мере, крат¬ким списком дополнительно рекомендуемой литературы.
Обратим особое внимание на приводимые в конце каждой главы ее краткие основные итоги. В них дается своеоб¬разное резюме прочитанного, делаются краткие основные выводы в виде готовых конспектов ответов на предстоящих на экзамене вопросы.
За этой книгой стоят вот уже почти 25 лет теоретиче¬ской, преподавательской и практической работы автора в сфере политической психологии. Читателям известны кни¬ги, многочисленные специальные и популярные статьи на эти темы. Накопление и оформление изложенных в книге зна¬ний происходило в процессе преподавательской и научной деятельности на факультете психологии МГУ, Института об¬щественных наук при ЦК КПСС, МГиМО МИД РФ, Инсти¬тута проблем народонаселения РАН, Российской академии образования. Практическая апробация материала осущест¬влялась посредством работы политическим советником в Аф¬ганистане, Анголе, ряде других стран, а так же через участие практически во всех избирательных компаниях в экс-СССР и России, начиная с 1990 г., с выборов первого президента тогда еще РСФСР. Сплав теории и практики осуществлялся во многом благодаря работе в Центре стратегического ана¬лиза и прогноза.
За все хорошее — огромное спасибо данным структурам и работавшим в них вместе с автором людям,
Я искренне надеюсь на то, что эта книга найдет своего читателя, а читатель найдет для себя много нового в этой книге. Но еще больше хочется верить в то, что эта книга подвинет читателя на дальнейшее, еще более глубокое, уже самостоятельное изучение политической психологии и, воз¬можно, на практическую работу в данной сфере.

С уважением,
Дмитрий Ольшанский,
доктор политических наук, профессор
 
ВВЕДЕНИЕ

Что Вы слышали о политической психологии?
Вы слышали, что Наполеон проиграл битву при Ва¬терлоо потому, что его замучил насморк? А битву при Бородине так и не смог выиграть потому, что в тот день его замучил геморрой?
А слышали ли Вы, что вообще-то добрый француз¬ский король Карл устроил резню гугенотов в Варфоломеевскую ночь потому, что его «достали» желудочные колики и, соответственно, он пребывал в самом сквер¬ном настроении?
Неужели вы не слышали и о том, что в ходе одного из зарубежных визитов престарелого Л.И. Брежнева вражеские спецслужбы сняли номер в отеле прямо под номером советского лидера, врезались в канализаци¬онную трубу, и в течение всех дней визита тщательно изучали его экскременты? На основании этих исследо¬ваний враги получили полную информацию о состоянии его здоровья, настроении и даже о его психологии. Все это было использовано в ходе тех переговоров, которые шли во время визита.
Но уж, конечно, Вы точно слышали анекдотец о том, что у Ленина был сифилис, который разложил его Мозг, и потому вся октябрьская революция была полным бредом? Рассказывают, что однажды, в начале 90-х гг., директора крупных российских заводов на встрече с Ельциным долго жаловались на тогдашнего госсекретаря России Г. Бурбулиса. Вот тогда, вроде бы, недо-вольный Ельцин и буркнул: «Говорят, что Ленин умер от сифилиса, а я вот умру от Бурбулиса».
Если Вы слышали хоть что-нибудь подобное, зна¬чит, Вы уже знакомы с политической психологией. Правда, в ее самом худшем, анекдотическом вариан¬те. Мы предлагаем познакомиться с этой наукой все¬рьез. Но чтобы последующее чтение не показалось сплошным занудством и наукообразием, давайте хотя бы начнем эту книгу короткой серией небольших ис¬торий о том, как конкретно иногда проявляет себя политическая психология.

История 1: психологическое моделирование

В один из декабрьских дней 1964 г. Дэвид Брюс, американский посол в Лондоне, был срочно вызван в Вашингтон. Брюс спускался по трапу самолета в глу¬бокой задумчивости — еще бы! Ему предстояло принять участие в игре, правил которой он не знал...
Не знал их до конца и недавно ставший прези¬дентом США Линдон Джонсон. Однако перспективы эта игра сулила немалые, и попробовать стоило. Че¬рез несколько дней ожидался прилет британского премьера Гарольда Вильсона. Предстояли серьезные переговоры. Причем это должна была быть их пер¬вая встреча в президентской практике Л. Джонсона. И вот, готовясь к ней, президент решил воспользо¬ваться советом консультантов-психологов. Он сроч-но вызвал своего посла в Лондоне для того, что тот «сыграл роль Вильсона» в игре, имитировавшей пред¬стоящие переговоры. Л. Джонсон играл сам себя, а Брюс был именно тем самым нужным человеком, ко¬торый мог «сыграть» Вильсона. Он досконально знал британский кабинет, его проблемы и трудности и был, вместе с тем, доверенным лицом президента. Больше двух часов они «проигрывали» могущие возникнуть в ходе переговоров ситуации. Играли, «чтобы таким образом можно было лучше ощутить ожидаемые про¬блемы» .
Д. Брюс должен был не только изложить социаль¬но-экономические и политические аспекты ситуации. Он должен был суметь перевоплотиться в Вильсона, учитывая его личную мотивацию, личные отношения и с американцами, и со своими министрами, личную склонность к тому или иному типу принятия решения, и т. д., и т. п. Он должен был учесть всю сложнейшую палитру психологических характеристик и британско¬го премьера, и американского президента, и всей си¬туации.
После окончания весьма успешных переговоров, Л. Джонсон публично выразил особую удовлетворен¬ность «той большой подготовительной работой, кото¬рая весьма способствовала успешности этой встречи».

История 2: психология выбора

Вначале — без политики. В начале б0-х гг. психо¬лог Ф.Д. Горбов создавал специальную психологиче¬скую службу работы с космонавтами. Дело было но-вое, многое приходилось придумывать «с нуля». И вот однажды Ф.Д. Горбову поручили отобрать наиболее вероятного кандидата в космонавты № 1. Он, как и многие другие специалисты, выбрал Ю.А. Гагарина. Спустя годы его много раз спрашивали: почему он сделал именно такой выбор? Ведь никто, никакой пси-холог еще не мог знать, какие качества понадобятся там, в космосе — отбирали первого в истории космо¬навта. Горбов признавал: он тоже не знал, по каким качествам надо выбирать. «Так за что же вы выбрали именно Гагарина?» — «За его улыбку. Я понимал, что психология будет важна не в полете, а после него. И за¬дал себе вопрос: каким он должен быть, первый земля¬нин, побывавший в космосе, символ прогресса челове¬чества? Тогда я понял: он должен быть обаятельным и уметь здорово улыбаться».
А вот теперь — о политике. У нас не хватит бумаги на перечисление всех политических лидеров разных стран, которые были избраны лидерами за свои улыб¬ки. Самый яркий пример — президент США Джимми Картер. Слабый президент, мало профессиональный политик. Число провалов в его деятельности (одна неудача с освобождением американских заложников в Иране чего стоит!) многократно превышало число удач. Но как же он умел улыбаться! Помните анекдот? После встречи с одним иностранным политиком, обсуждая ее итоги, Л.И. Брежнев признался помощни¬кам: «Да, конечно, он большой мерзавец. Но как, мер¬завец, целуется!».
На первой встрече с президентом США Дж. Кен¬неди советский лидер Н.С. Хрущев так увлеченно рас¬писывал преимущества социализма, что под конец не выдержал, и прямо-таки заявил, без всякой диплома¬тии: «Мы вас закопаем!». И тогда не выдержал Кенне¬ди: «Мистер Хрущев, вы хотите войну? 0'кей, вы ее получите!». И тут испугался Н.С. Хрущев. С трудом, ситуацию удалось успокоить. Но она не исчерпала себя. Разрядилась ситуация позднее, когда в ответ на выступление американского делегата в ООН Н.С. Хру¬щев снял башмак и начал, в знак протеста, стучать им по столу: дескать, мы вам не позволим!
После этого Хрущева... полюбила вся Америка. По данным социологических опросов, он сумел сломать стереотип восприятия прежних советских лидеров — «роботов в кителях». Он показал себя человеком, спо-собным на живое, непосредственное, спонтанное по¬ведение. Он умел пугать, но умел и бояться. Значит, с ним можно было разговаривать и договариваться. Вот почему удалось предотвратить и Карибский кризис, и многие другие политические сложности того времени. Потому, что психология умеет корректировать поли¬тику.
Много можно было бы рассказать историй подоб¬ного рода, однако, дело не в отдельных историях. Их собирает, изучает и обобщает наука, имя которой пока звучит привычно далеко не для всех — политическая психология. Однако дело и не в имени, не в названии науки. В порядке самого краткого введения в курс ее изучения, попробуем ответить всего лишь на три про¬стых вопроса.
Первый вопрос: так чего ждать и чего не ждать от политической психологии? Известно: когда людям (классам, партиям, политическим деятелям) хорошо, они ждут от науки заверений, что им будет еще луч¬ше. Когда плохо, они надеются услышать, что им не станет еще хуже. Так вот, от политической психоло¬гии прежде всего не надо ждать вранья. Слишком час¬то наши политики нанимают себе сотрудников, в том числе и психологов, лишь для того, чтобы каждый день слышать про свою гениальность. Политическая психо¬логия — это не политическая психотерапия. И те, кто этого не понимают, опасно заблуждаются. Особенно наглядно это видно у российских политиков в ходе предвыборной компаний. Почему-то каждый кандидат на выборный пост просто-таки уверен, что народ его любит.
Разочарование наступает для большинства наутро после голосования, когда выясняется, что до всенарод¬ной любви ой как далеко, а огромные деньги потраче¬ны напрасно. И тогда... тогда нужны либо психотерапев¬ты, либо «козлы отпущения». Так вот, от политической психологии не надо ждать ни того, ни другого. Это — наука. Ее задача — вооружить политика знаниями, дать ему конкретные и реальные рекомендации, А уж как он их реализует, это, в конечном счете, все-таки его, а не наши проблемы. Наука наукой, а политика политикой.
Не надо ждать и, тем более, требовать от политиче¬ской психологии ответственности за судьбы общества. В конце концов, это всего лишь наука, а не панацея от всех политических бед и неприятностей. Поэтому нет даже смысла говорить о каких-то моральных кодексах, хартиях честности и подобных самоограничениях, ко¬торые должна, по мнению некоторых, накладывать на себя политическая психология. «Пояс верности» изжил себя еще в Средневековье. Да и толку от него, говорят, было мало. Наука должна быть честной и объектив¬ной — за это ее и называют наукой. И не надо ждать от нее ничего большего.
Второй вопрос тесно связан с первым: чего хотелось бы избежать в политической психологии? Нескольких вещей. Во-первых, откровенного вранья. К сожалению, слишком много вранья идет в последнее время от име¬ни науки под видом так называемого «пи-ара». Во-вто¬рых, шаманства — неуклюжих попыток ответить на те вопросы, ответа на которые наша наука пока еще про¬сто не знает. И, наконец, в-третьих, хотелось бы избе¬жать всякого рода неумелых, но претенциозных попы¬ток предсказаний. Только не надо путать предсказания с прогнозами. Прогнозы политическая психология да¬вать обязана, и чем больше, тем лучше. Прогностиче¬ский смысл заложен в любой науке, а политическая психология отличается значительным прогностическим ресурсом.
Однако прогноз — никак не гадание на кофейной гуще. И не безудержное тупое, упрямое следование какой-то одной линии в угоду какому-то заказу или собственным заблуждениям. В последнее время, к сожалению, и в политической психологии возросло число странных сочинений двоякого рода, С одной сторо¬ны, слишком много ура-оптимистичных сочинений во славу действующей власти и ее лидера. С другой сто¬роны, много сочинений-страшилок, рисующих поли¬тические перспективы в самых мрачных тонах и предвещающих всяческие беды, вплоть до осуществ¬ления апокалиптических пророчеств. Это по преимуществу голос тех псевдо-прогнозистов, кто умеет только экстраполировать, то есть прочерчивать впе¬ред линию развития, как она сложилась за опреде¬ленный период. Если такая линия идет вверх, они без колебания продолжат ее до самого неба. Если она поползла вниз, то те же люди столь же неумолимо дотянут ее до дна самой глубокой пропасти. Такие гадальщики на кофейной гуще — самые опасные люди для любой науки.
На этих экстраполяционных принципах было осно¬вано пресловутое советское планирование «от достиг¬нутого». Сколько сделали + еще процентов 5—10. И это когда-то выродилось в знаменитое шуточное обраще¬ние к корове хрущевских времен: «Удвой удой, утрой удой, а то пойдешь ты на убой!». Вот этого и хотелось бы избежать как в самой политической психологии, так и по отношению к ней.
Наконец, последний, третий вопрос: так кто же такой политический психолог? Прежде всего, это че¬ловек, любящий наблюдать за политиками и тем, что они делают. Его девиз — название блестящей книги Ф. Дюрренматта: «Поручение, или О наблюдении на¬блюдателя за наблюдающими». В известной мере, хо¬роший политический психолог — это, прежде всего, первоклассный наблюдатель. И, разумеется, это глубо¬ко творческий человек, умеющий точно интерпрети¬ровать результаты своих наблюдений. Политический психолог — это, к тому же, еще и человек с открытым, не догматизированным мышлением. Это человек, пом¬нящий, что процесс создания политической психоло¬гии как науки еще далеко не закончен. Значит, и он — один из строителей этой новой науки.
Это не только ученый. Это еще и, безусловно, прак¬тик. На данном этапе новое политико-психологическое знание получается непосредственно из практики. Более того, современная политическая действительность пре-доставляет огромную зону для практических экспери¬ментов, дающих новое знание. И этим надо уметь пользоваться.
Однако, политическая психология — не курица, автоматически несущая золотые яйца. Мало получить звание «политического психолога», чтобы безбедно жить на ренту с профессии. За право заниматься по¬литической психологией приходится бороться, и под¬час это жестокая, конкурентная борьба.
Политическая психология — интереснейшая, хотя и тяжелейшая профессия, Политический психолог все время находится в политической игре или где-то ря¬дом с ней. Одновременно, сам он не игрок. Уметь по¬нимать игроков и «читать игру», при этом сохранять полное хладнокровие и быть абсолютно объективным, холодным аналитиком — нелегкая доля. Трудно соче-тать обязательную искренность науки с естественным цинизмом практической политики. Но это и есть удел высококлассного политического психолога. Трудно работать с людьми, которых ты обязан понимать, при¬чем делать это так, чтобы они не чувствовали этого и не раскусили тебя. Тяжело знать все, но не показывать, что ты слишком много знаешь (это может быть опас¬но). Но тот, кто сможет пройти через это, достигнет больших высот.

Глава 1
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ КАК НАУКА

Политическая психология как междисциплинарная нау¬ка на стыке политологии и социальной психологии. Ее што¬ки и автономный статус. Психологические и политологиче¬ские корни политической психологии. Поведенческий подход как методологическая платформа политической психоло¬гии. Основные вехи истории поведенческого подхода, его достоинства и недостатки.
Западная «политическая психология» и отечественная «психология политики» как относительно самостоятельные понятия, отражающие различные трактовки предмета и задач политической психологии.
Политика как особый вид деятельности людей. Психоло¬гическая структура такой деятельности. Понятие «психоло¬гических механизмов» этой деятельности и основные элемен¬ты этих механизмов. Возможности политологии и психологии в их понимании и практическом воздействии на них.
Предмет и задачи политической психологии. Психоло¬гические аспекты, факторы и «составляющие» политики как предмет политической психологии.. Анализ, прогнозирова¬ние и управленческое влияние на политическую деятель-ность со стороны ее психологического обеспечения как три основных задачи политической психологии.
Основные объекты изучения политической психологии. Политическая психология внутренней политики. Политиче¬ская психология внешней политики и международных отно¬шений. Военно-политическая психология.
Основные принципы политической психологии. Основ¬ные проблемы и методы политической психологии. Междис¬циплинарные связи политической психологии.
Основные функционально-содержательные и структурно-функциональные проблемы политической психологии.
Многоуровневый объект политической психологии: 1) психология отдельной политической личности; 2) психология малых групп в политике; 3) психология больших групп в по¬литике, 4} массовая психология и массовые настроения в политике. Теоретическая и прикладная политическая пси¬хология.

Начнем с самого общего определения, к которо¬му будем еще не раз возвращаться дальше, по ходу книги, для его дальнейшего уточнения и развития. В самом первом приближении, политическая психо¬логия — междисциплинарная наука, родившаяся на стыке политологии и социальной психологии. Ее главная задача состоит в анализе психологических механизмов политики и выработке практических ре¬комендаций по оптимальному осуществлению поли¬тической деятельности на всех уровнях. Собствен¬но говоря, именно для этого она и появилась, на этом и стал наращиваться ее ныне уже вполне самостоя¬тельный статус.
Современную политическую психологию надо рассматривать, что называется, с двух концов. С одной стороны, существовала и развивается западная поли¬тическая психология, С другой стороны, в 80-е годы начала складываться отечественная психология поли¬тики. Сейчас, спустя годы, они естественным путем слились в единую политическую психологию. Однако история и предыстория каждого направления продол¬жают сказываться. Именно поэтому, для более полно¬го понимания картины, мы рассмотрим и то общее, что сложилось в политической психологии как науке, и то особенное, что в отдельных деталях продолжает их различать между собой.
Формально датой рождения западной политиче¬ской психологии считается 1968 г., когда при Амери¬канской ассоциации политических наук было учреж-дено отделение политической психологии, а в ряде Университетов США (прежде всего, в Йельском) на¬чали читаться специальные курсы политической пси¬хологии. Однако предыстория политико-психологических идей, наблюдений, знаний и даже конкретных исследований имеет значительно более давние истоки, уходящие своими корнями в античность. На Западе и на Востоке, от Аристотеля до наших дней накоплено уже огромное количество теоретических и эм¬пирических разработок.
Политическая психология — новая и, вместе с тем, очень старая наука. От Аристотеля до наших дней и политики, и ученые интересуются субъективной сторо¬ной политических процессов. Их и изучает политиче¬ская психология — научная дисциплина, возникшая на пересечении интересов политологии и психологии. Согласно авторитетному мнению Дж. Кнутсон предме¬том политической психологии являются «психологиче¬ские компоненты политического поведения человека», социальных групп и целых народов, исследование ко¬торых позволяет «применить психологические знания к объяснению политики» .
В современных развитых западных странах поли¬тическая психология прочно вошла в арсенал прак¬тической политики. Без специальной помощи и кон¬сультирования экспертов в этой сфере не обходится принятие практически ни одного важного политиче¬ского решения. К этому привыкли президенты и се¬наторы, электорат и кандидаты на выборах, средства массовой информации и общественное мнение. К со¬жалению, как уже говорилось во введении, и как мы увидим дальше, в нашей стране политическая психо¬логия как наука до сих пор делает все еще только пер¬воначальные шаги. Задача данной главы, а затем и всей книги состоит в ознакомлении с достижениями мировой политической психологии, с намечающими¬ся путями ее развития в нашей стране, а также с ос-новными, необходимыми как исследователям, так и, в значительной мере, практикам, конкретными при¬кладными инструментами политико-психологическо¬го анализа.
В основе любой науки лежат некоторые методо¬логические основания — та самая общая логика и ме¬тод мышления, которыми руководствуется эта наука, в рамках которой ее можно и нужно рассматривать. Для западной политической психологии такой основой стал поведенческий подход. Не поняв его, трудно по¬нять, что представляет собой политическая психоло¬гия как наука.


ПОВЕДЕНЧЕСКИЙ ПОДХОД - МЕТОДОЛОГИЧЕСКАЯ
- ОСНОВА ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ

Главной методологической основой современной западной политической психологии принято считать поведенческий (иногда говорят прямо, бихевиорист¬ский) подход к пониманию политики. Его суть понят¬на из самого названия: это рассмотрение политики как особой сферы поведения людей.
История поведенческого подхода ведет отсчет времени его существования с середины 30-х годов XX века, когда стали появляться первые работы, в которых нащупывались иные возможности вместо принятых прежде подходов — в частности, вместо считавшихся «спекулятивно-историческими», в духе расхожих мифологем, «психологии народов», или психоаналитической интерпретации политической истории. В своем развитии поведенческий подход из¬начально стремился к более «конструктивно-прагма¬тическому» осмыслению политики на основе соеди¬нения политического и психологического знания.
Одним из первых необходимость этого понял и попытался осуществить американский исследователь Ч. Мерриам. Обосновав положение о политическом поведении как о центральной концепции политической науки, он предложил выявлять специфические черты политического поведения индивида, тех или иных со¬циальных групп, а также массовых феноменов эмпи-рическим путем, количественными методами, соеди¬няя в политической науке исследовательские приемы эмпирической социологии и социальной психологии. Однако не все эти абсолютно благие намерения уда¬лось реализовать даже до сих пор. Хотя заслуги Ч. Мерриама в становлении политической психологии, разу¬меется, бесспорны.
Затем значительный вклад в развитие поведенче¬ского подхода был внесен также американцем Г. Лассуэлом. После этого, под влиянием первых основополагающих работ названных исследователей, число сторонников поведенческого подхода стало стремительно расти. Фактом является то, что в течение долгих последующих лет понятие «поведенческий подход» стало вбирать в себя подавляющее большинство исследований в западной политической науке вообще. На сегодняшний день поведенческий подход к политике, в целом, представляет собой обширный конгломерат различающихся между собой исследовательских тен¬денций, объединяемых лишь общим вниманием к «че¬ловеческому фактору», к поведению людей в полити¬ке, которое, однако, трактуется в разных вариантах по-разному.
В содержательном отношении уже с самого на¬чала поведенческий подход поставил в центр внима¬ния не только внешне наблюдаемые аспекты челове¬ческой деятельности (собственно «поведение») в политике, но и внутренние субъективные механизмы такого поведения, В частности, особое место в рам¬ках поведенческого подхода занимали исследования социально-политических установок, сознания, само¬сознания и стереотипов субъекта политического поведения. Трактовались подобные механизмы, однако, достаточно узко, как производные от внешних усло¬вий, в соответствии с базовой схемой психологиче¬ского бихевиоризма: «S (стимул) ==> R (реакция)». Кратким был и перечень таких механизмов — по сути дела, в большинстве западных исследований до сих пор все сводится к доминированию «установочного акцента», причем наибольшее внимание уделяется нормативным установкам, определяющим поведение, приемлемое с точки зрения господствующей полити¬ческой системы, и формирующимся в сознании лю¬дей стереотипам.
В западной науке поведенческий подход к поли¬тике традиционно основывался на своего рода «иде¬альной» модели «политического человека» — гражданина, существующего внутри некоторой системы политических отношений. Постулировалось, что та¬кой человек заведомо обладает минимально необ¬ходимым для жизни в такой системе набором соци¬ально-политических качеств. Это означало, что он является высоко моральным (с точки зрения приня¬тых в данном обществе норм), что руководствуется ра-циональными мотивами поведения, положительно от¬носится к «естественному» (привычному для данного общества) правопорядку. Постулировалось, что обыч¬но он ставит перед собой достаточно четко определен¬ные социально-политические цели, умеет выбирать эффективные средства их достижения, а также спо¬собен «правильно» [в соответствии с нормами и цен¬ностями господствующей политической системы) оценивать политические силы и отдельных общест¬венно-политических деятелей — разумеется, с точки зрения их соответствия сформулированным политиче¬ским задачам.
Традиции подобной модели, в разных вариантах, восходят еще к философским взглядам Дж. Локка, А. Смита, Ж,-Ж. Руссо, А. Фергюссона и др. В приклад¬ном выражении, сторонники поведенческого подхода исходят из достаточно простых соображений: что у избирателя «есть определенные принципы», что он «в какой-то мере разумен», у него «есть собственные интересы», однако, осознает он их далеко не всегда, да и присутствуют они в его сознании далеко не в той «экстремальной и детализированной форме, в какую их унифицированно облекли политические филосо¬фы». Задачей прикладного, эмпирически ориентиро¬ванного поведенческого подхода и выступал поиск тех конкретных политико-психологических норм, в кото¬рых реально, поведенчески существуют и проявляют¬ся названные понятия и категории более высокого, философского порядка.
В других вариантах, поведенческий подход исхо¬дит из того, что центральным пунктом рассмотрения политической науки вообще являются любые формы участия человека или групп людей в осуществлении власти (или в противодействии ее осуществлению). Это формы, охватывающие участие в формальных органи¬зациях и массовых движениях, включенность в различ¬ные элементы политической системы или осознанную отстраненность от них, публичную манифестацию взглядов с целью воздействия на общественное мне-ние, политические институты и руководящие (правя¬щие) политические группы. В этом варианте поведен¬ческий подход ориентируется на анализ некоторых действий (или уклонение от таковых) некоего субъек¬та в отношении политической системы. Структура таких действий, как правило, включает субъекта дей¬ствий, обстоятельства осуществления этого действия, объект действия и соответствующие целевые установ¬ки данного действия. Наиболее интересными для ана¬лиза при таком подходе с политико-психологической точки зрения являются субъект политического дейст¬вия и те внутренние субъективные механизмы, кото¬рые им движут.
Важнейшим достоинством поведенческого подхо¬да является акцент на субъективные аспекты и состояния политики, внимание к тем политико-психологическим составляющим данной сферы общественной жизни, которые до этого недооценивались, а под¬час просто игнорировались иными направлениями политологии, нацеленными на рассмотрение более объективных компонентов политической жизни об¬щества.
Недостатки упрощенных вариантов поведенче¬ского подхода. Основными чертами поведенческого подхода, критически выделяемыми сторонниками иных направлений, считаются несколько основных мо¬ментов. Во-первых, это стремление анализировать по¬литическое поведение прежде всего, а во многих слу¬чаях исключительно как поведение на выборах, т.е. абсолютизация без сомнения важной, но лишь одной формы политической жизни. Как правило, статисти¬ческие и опросные исследования в рамках этого ва¬рианта поведенческого подхода дают лишь данные о возможном (вероятном) выборе электората, но не до¬пускают проникновения в политико-психологические механизмы этого выбора. Таким образом, эти сведе¬ния не являются — хоть иногда и представляются не¬которым политикам и политологам — самодостаточны¬ми. В дальнейшем рассмотрении, мы постараемся избежать данного уклона. С нашей точки зрения, со¬держательный анализ психологических механизмов политического поведения представляется значитель¬но более продуктивным направлением.
Во-вторых, к недостаткам данного варианта час¬то относится тенденция рассматривать политическое поведение лишь в условиях стабильности политиче¬ской системы, оставляя за рамками анализа полити¬ческое поведение в дестабилизированных ситуаци¬ях — например, в условиях разнообразных кризисов. По сути дела, при таком варианте в рамках поведен¬ческого подхода речь идет исключительно об институ-ционализированном политическом поведении. Это прежде всего косвенное изучение политических ин¬ститутов на основе анализа результатов их влияния на людей и их поведение. При таком подходе исчезает другая сторона: влияние политических процессов, по-литического поведения людей на политические инсти¬туты. Нам представляется, что и эта сторона критики вполне справедлива. Реально, возможности поведен¬ческого подхода значительно шире. Более того, в от¬личие от статично-институционального, именно динамично-процессуальный вариант поведенческого подхода открывает перед политической психологией новые значительные перспективы. В этом, собственно, и состоит ее изюминка; это то, чего не могут де¬лать другие политические науки.
В-третьих, частую критику вызывает некоторая склонность отдельных разновидностей поведенческого подхода к ограничению анализа лишь вербальными оценками поведения (обычно ответами на анкеты с «за¬крытыми» вопросами, подразумевающими лишь три — «да», «нет», «не знаю» — варианта ответов) без доста¬точного учета невербальных проявлений политического поведения. И это критическое замечание представля¬ется справедливым. В нашем дальнейшем рассмотре¬нии политической психологии мы будем исходить из прямо противоположного подхода, Главным в полити¬ческой психологии является анализ невербального по¬ведения людей,
В-четвертых, иногда не выдерживает критики само понимание субъекта политического поведения. Изначально, на первых этапах возникновения и раз-вития, в рамках поведенческого подхода доминирова¬ли исследования не человеческих общностсй, а от¬дельных индивидов и той мотивация их поведения, которая побуждает либо принять участие в голосо¬вании, либо воздержаться от него. Электорат для сторонников такой разновидности поведенческого подхода до сих пор иногда представляется простой совокупностью голосующих или не голосующих ин¬дивидов. Даже в тех, уже более современных разно¬видностях поведенческого подхода, которые сознают индивидуалистическую ограниченность данной тра¬диции и хотят ее преодолеть, пока нет заметного дви¬жения дальше, за пределы попыток анализа малой группы в качестве субъекта политического поведе¬ния, или, тем более, еще дальше — за пределы про¬блематики внутри групповых и межгрупповых взаи¬моотношений.
Современные варианты поведенческого подхода исходят из того, что политическое поведение свойст¬венно, как отдельным индивидам, так и различным со¬циальным группам (так называемые «коллективные» или «групповые» формы» политического поведения), а также большим неструктурированным массам людей (так называемые «внеколлективные формы» или «стихийное поведение»). В рамках этой трактовки считается, что политическое поведение регулируется механиз¬мами двоякого рода.
С одной стороны, оно регулируется объективными факторами, определяющими характер, причины, рамки и направленность политических действий. Эти факторы заданы социально-экономическими условиями жизни людей и политическими институтами. В конечном сче¬те, это вопрос о том, каковы объективные условия про¬изводства, материальной жизни, создающие базу всей исторической деятельности людей. С другой стороны, существуют внутренние, субъективные, собственно пси¬хологические механизмы политического поведения. Поведение людей в отношении политической системы, как и всякое иное поведение человека, детерминирова¬но их мыслями, чувствами, настроениями и т. п. — в це¬лом, психикой.
В таком контексте, главной задачей поведенческо¬го подхода является изучение диалектики и трансфор¬маций влияния объективных условий на внутреннюю мотивацию и, в обратном порядке, внутренних побу¬дительных сил, через человеческое поведение, на внешние условия.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ
И ПСИХОЛОГИЯ ПОЛИТИКИ
Психология политики — это направление иссле¬дований, достаточно искусственно сконструирован¬ное в отечественном, еще советской эпохи общест-вознании, также возникшее на стыке политологии и социальной психологии. Первоначально, под влияни¬ем западной традиции и в силу неразвитости отече¬ственной политической науки, «психология полити¬ки» развивалась как сравнительно автономная ветвь социальной психологии. Однако, с течением време¬ни, постепенно она начала обретать статус особого, достаточно независимого научного направления — одной из ветвей политико-психологического анализа в рамках политологи 2.
Как это теперь уже очевидно, таким образом в оте¬чественном обществознании была предпринята попыт¬ка «пойти другим путем» и исследовать близкий по содержанию круг объектов в рамках так называемой «психологии политики». Не стоит забывать о том, что само понятие «психология политики» возникло в каче¬стве откровенного противовеса западной «политиче¬ской психологии». Подразумевалось, что это будет мар-ксистская наука, построенная на соответствующих методологических началах и принципах. В целом, эта попытка не увенчалась успехом — «придумывать вело¬сипед» не потребовалось. Тем не менее, термин «пси¬хология политики» все еще имеет некоторое распро¬странение. подчас внося путаницу в исследовательские работы.
На сегодняшний день психология политики сохра¬няет во многом маргинальный статус, связанный с ее междисциплинарным происхождением. С одной сторо¬ны, продолжается поток прежде всего эмпирических исследований, осуществляемых в русле «политическо¬го уклона» социально-психологической науки. С другой же стороны, идет поиск не только эмпирико-методиче-ского, но и, по возможности, теоретико-методоло¬гического самоопределения «психологии политики» в системе политологии. Подчеркнем принципиальное различие. Если западная политическая психология из¬начально претендует на самостоятельный научный ста¬тус, то психология политики долгие годы камуфлиро¬валась под одно из направлений политологии, и не претендовала на такой статус.
Онтологические корни психологии политики, ра¬зумеется, были связаны с западной политической пси¬хологией. Они касались, в первую очередь, общего объекта изучения – психологических аспектов политики, однако с иных методологических позиций. Подчас именно это, наряду с невольным заимствованием исследовательского инструментария у более развитой западной науки, и вело к определенной путанице понятий: «политическая психология» и «психология политики» до сих пор иногда не различаются и, подчас, используются как синонимы.
 Однако дело не в простой перестановке слов, а в различии гносеологических истоков этих двух путей изучения одной и той же реальности. В отличие от достаточно диффузного, эмпирически наполняемого, во многом субъективного и произвольно сужаемого или расширяемого круга объектов обобщенно трактуемой западной «политической психологии», «психология политики» пыталась исходить из необходимости более четкого и строгого в методологическом отношении конструирования предмета своего изучения. Предмет «психологии политики» понимался как системно-орга-низованная совокупность особого рода факторов, влияющих на реальные политические институты и процессы со стороны «человеческого фактора» этих институтов и субъекта данных политических процес¬сов. Как видим, вся разница была в методологии и базовом основании: «наша» или «не наша» эта наука. Представляется, что на нынешнем этапе историческо¬го развития эти споры просто утратили всякий смысл.
«Психология политики» упирала на то, что, в ко¬нечном счете, у субъекта политики нет какой-то осо¬бой «политической психики», для изучения которой была бы необходима специальная дисциплина — «по¬литическая психология». Такая методология, считали сторонники психологии политики, вольно или неволь¬но, несет на себе традиционные недостатки психологизаторских традиций. Лишая, во многом, политику самостоятельного статуса, она как бы неявно настраи¬вает на некоторую абсолютизацию психологических моментов в ней и, как показывает история развития поведенческого подхода к пониманию политики в за¬падной науке, может претендовать на постепенное вытеснение политологии как науки и ее постепенную подмену «политической психологией».
В отличие от последней, «психология политики» пыталась выделять свой предмет внутри политологии как целостной и единой науки, изучающей такое сверх¬сложное явление, как политическая жизнь общества. Будучи подчиненной политике как генеральному объек¬ту, и политологии как научной дисциплине более высо¬кого порядка, «психология политики» не претендовала на абсолютизацию, а напротив, признавала рядоположенность и, как правило, вторичность, производность психологических факторов по отношению к другим моментам (в первую очередь, экономическим и соци¬альным), более непосредственно влияющим на поли¬тику. Подобный, не только и не столько психологически, сколько политически центрированный методологиче¬ский путь и был основой «психологии политики» и, вме¬сте с тем, водоразделом, гносеологически как бы отде¬ляющим ее от «политической психологии».
 «Психология политики» при таком понимании вы¬ступала, в первую очередь, в качестве субдисциплины и одновременно, специфического метода анализа в рамках системно-организованной политологии. Посту¬лировалось, что строение и составные части такой сис¬темной политологии конституируются политикой как мета-проблемой, как бы «организующей» подобную междисциплинарную, синтетическую науку путем со¬единения для решения этой мета-проблемы тех или иных отдельных, относительно конкретных и более частных отраслей традиционно существующих науч¬ных дисциплин и методов познания. Такое понимание снимало в марксистской науке острые споры о нали¬чии или отсутствии права на существование «психо¬логии политики» как отдельной «делянки» на общем поле общественных наук. Напротив, согласно такой логике, проблемно организованная политология неиз¬бежно включала в себя «психологию политики» в ка¬честве одного из своих уровней, задачей которого и являлось изучение, учет и предвидение субъективных, психологических факторов и механизмов политиче¬ского развития.
В целом, политология как единая наука, представ¬ляющая собой метасистему познания политики, таким образом могла быть представлена в виде многоэтаж¬ного здания, где каждому этажу соответствовала та или иная конкретная отрасль знания, находящаяся в поло¬жении субдисциплины и изучающая «свои» факторы и аспекты политики. Соответственно, среди многих этажей этого здания, наряду с такими признанными субдисциплинами как «социология политики», «фило¬софия политики» и т. п., достаточно правомерным было выделение «этажа», соответствующего «психо¬логии политики». С «комнатами», соответствующими основным разделам этой отрасли знания. Надо при¬знать, что в ту пору, данная трактовка была достаточ-но позитивной — она отстаивала, в удобных для обще¬ственной науки того времени терминах, специфику и право на существование политико-психологического познания.
Занимая определенное место в рамках политологии, в то же самое время, «психология политики» являлась одним из ответвлений социально-психологической нау¬ки. Если социальная психология в целом исследует наи-более общие законы и механизмы поведения людей в обществе, то «психология политики» пыталась заниматься той частью вопросов социальной психологии, которая казалась связанной с закономерностями и ме¬ханизмами сугубо политического поведения людей. Если социальная психология выполняла роль «родовой нау¬ки», функцией которой являлось обобщенно-теоретиче¬ское рассмотрение наиболее общих зависимостей соци¬ального поведения, то «психология политики» выступала в качестве более частной, «видовой» ветви родовой нау¬ки, призванной приложить обобщенное знание к кон¬кретно-практической сфере политических процессов и явлений.
«Психология политики» 80-х гг. имела три глав¬ных теоретических основания. Первое основание было связано с политической философией и, в отече¬ственном звучании, восходило к основным положени¬ям марксистской мысли, относящимся к роли челове¬ческого фактора в политической жизни. В рамках материалистического понимания истории, политика, взятая не только в форме объекта или в форме созер¬цания, а как человеческая чувственная деятельность, практика, безусловно включает в себя влиятельный субъективный компонент. Деятельность же, как извест¬но, немыслима без субъекта. Субъектом политики как особого вида человеческой деятельности являются лю¬ди — как отдельные индивиды, так и разнообразные социально-организованные человеческие общности, обладающие специфическими социально-психологи-ческими особенностями. Опираясь на, в целом, весь¬ма здравые положения, «психология политики» не смогла соединить их с давно известным и развивае-мым на Западе поведенческим подходом. А именно на таком соединении и возникает понимание политики как деятельности, снимающее все методологические вопросы и кажущиеся противоречия.
Вторым основанием «психологии политики» были социология и социальная психология. Они дали «пси¬хологии политики» основные методические приемы исследования, а также конкретно-научную методоло¬гию аналитических подходов к политико-психологиче¬ским и социально-политическим процессам.
Третьим основанием «психологии политики» была сама марксистская политическая наука, неизбежно ба¬зировавшаяся на историческом материализме. Однако, переживая множественные внутренние кризисы, в 80-е гг. он уже был далек от претензий на монополизм и служил, в основном, в качестве своеобразной идеологической «крыши». Помимо определения основных точек приложения исследовательских сил «психологии поли¬тики» тогдашняя отечественная политология в целом предоставила ей достаточные возможности самоопреде¬ления в рамках комплексного, многомерного изучения политики и нахождения своего, специфического пред¬мета исследования.
Базовым для «психологии политики» уже тогда яв¬лялся деятельностный подход, хотя присутствовал он как бы в скрытой форме. Несмотря на недостаточную разработанность деятельно стного понимания политики в то время, даже зачатки этого подхода позволяли со¬единить на основе единого рассмотрения и политику (как особую деятельность людей), и психологию участ¬вующих в ней людей. Подобный подход, даже в зача¬точной форме, позволял вычленить для политико-пси¬хологического анализа ряд опорных категорий. Это мотивы участия людей в политике и смысловая струк¬тура политической деятельности с точки зрения ее субъ¬екта. Это также потребности, удовлетворяемые такой деятельностью. Это, безусловно, цели, ценности, нор¬мы и идеалы, благодаря которым индивид или группа становятся частью некоего политического целого, иден¬тифицируют себя с ним. Наконец, это человеческие чувства, эмоции и настроения, которые выражаются в такой деятельности. Это знания и мнения, которыми располагает и которые распространяет субъект, а так¬же целый ряд вторичных, производных категорий.
Из всего сказанного понятно, что в конечном счете содержание понятий «психологии политики» и «поли¬тическая психология» никак не противоречит друг дру¬гу. Напротив, они очень во многом достаточно удачно взаимно дополняют друг друга. Хотя, безусловно, это не синонимы, а достаточно различающиеся термины, воз¬никшие в разных методологических традициях. Имея это в виду, в дальнейшем мы будем использовать еди¬ный термин: «политическая психология». Наша мето¬дологическая основа в данном случае понятна: нет отдельно «западной» или «восточной» политической лсихологии. Нет политической психологии «марксист¬кой» и «антимарксистской». Есть единая мировая наука, развитие которой в разных обществах имело ределенные особенности и акценты. До определенной поры они казались непреодолимыми, однако это время прошло. Тем более, что у политической психологии и психологии политики есть скрытая общая методологическая основа. В западной политической психо¬логии она называется «поведенческий подход». В оте-чественной «психологии политики» — теория социаль¬ной предметной деятельности.

ПОЛИТИКА КАК ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ
Специальный методологический анализ показыва¬ет, что зачаточные формы деятельностного понимания политики, содержавшиеся в психологии политики, не противоречат поведенческому подходу, принятому в западной политической психологии. Более того, имен¬но достаточно проработанный деятельностный подход в приложении к политике соединяет эти направления, превращая терминологические различия в малоосмыс¬ленную «игру в бисер». Центральной проблемой пове¬денческого подхода в данном разрезе оказывается проблема субъективных механизмов, обеспечиваю¬щих подобные трансформации, инициирующих и ре¬гулирующих политическое поведение. Вот тогда при таком понимании ведущими категориями поведенче¬ского подхода становятся категории политического сознания и политической культуры, усваиваемые субъ¬ектом в процессе политической социализации, а так¬же такие производные от внешних условий психиче¬ские переменные, как эмоции, чувства и настроения в их не столько индивидуальном, сколько массовом, со¬циально-типическом выражении. Они же, эти катего¬рии, оказываются центральными и для психологии политики.
Остановимся подробнее надеятельностном подхо¬де к политике как на стержневом моменте для синтеза политической психологии и психологии политики, на выработке общей платформы для теперь уже единой политической психологии. Оттолкнемся от общепри¬знанного как на Западе, так и на Востоке. Как извест¬но, «главный недостаток всего предшествующего мате-риализма — включая и фейербаховский — заключается в том, что предмет, действительность, чувственность берется только в форме объекта или в форме созерца¬ния, а не как человеческая чувственная деятельность, практика, не субъективно» . Отсюда и вытекает смысл трактовки политики именно как особой деятельности людей; «История не делает ничего, она не обладает никаким необъятным богатством», она «не сражается ни в каких битвах!» Не «история», а именно человек, действительно живой человек — вот кто делает все это, всем обладает и за все борется. «История» не есть какая-то особая личность, которая пользуется челове¬ком для достижения своих целей. История — не что иное, как деятельность преследующего свои цели че¬ловека» . Можно по разному относиться к авторам приведенных высказываний, однако трудно отказать им в логике и убедительности проведенного анализа.
Отсюда, собственно, и вытекает предельно пове¬денческое (бихевиористское) понимание политики как определенной сферы человеческой деятельности, кото¬рую осуществляет и которой управляет человек. Дея-тельность немыслима без субъекта. Субъект же не мо¬жет действовать без мотивационных факторов, то есть без психологических составляющих этой самой своей деятельности.
В свое время Г.В. Плеханов писал: «Нет ни одного исторического факта, которому не предшествовало бы... и за которым не следовало бы известное состоя¬ние сознания... Отсюда — огромная важность общест¬венной психологии... с нею надо считаться в истории права и политических учреждений» . Прав он был, или не прав — трудно не считаться с такой убежденной позицией. Кроме того, трудно привести и убедительные противоположные примеры, опровергающие подобные утверждения — если, конечно, совсем не разувериться в способности человека влиять на происходящее вокруг него.
Реконструируя и обобщая прошлое, можно счи¬тать, что в истории существовало три основных под¬хода к роли психологии в изучении политики. Во-пер¬вых, максималистская позиция. Она проявлялась в разное время, однако наиболее яркий пример в науч¬ной литературе — труды профессора А. Этциони вто¬рой половины XX века, с его совершенно однозначным взглядом. Поскольку политику «делают» люди, считал А. Этциони, то возможности психологии в изучении политики и влиянии на нее «практически безграничны». Это, так сказать, супер-психологизаторский подход, которого иногда побаиваются даже сами психологи. И хотя классик психо- и социодрамы Дж. Морено когда-то запальчиво заявил, что дескать, пройдет время, и когда-нибудь, в следующем веке,»верховным ментором в белом доме» (имелся в виду президент США) должен будет стать «психолог или врач, хорошо знающий человеческую психологию», пока до этого еще далеко.
 Во-вторых, позиция минималистов. Ее сторонники, а их до сих пор еще немало, напротив, на перь место ставили и продолжают ставить иные, значительно более объективные факторы: социальные, экономи¬ческие и другие, не признавая за психологическими факторами практически никакого значения. Однако и эта позиция в политической истории также показала свою несостоятельность. Максимум, к чему она при¬водила — это к стремлению решать все политические вопросы с «позиции силы», используя исключитель¬но объективистские силовые аргументы и «наращива¬ние мускул». Однако в очень многих случаях это ока¬зывалось достаточно плохой политикой. Возникали конфликты, для урегулирования которых, опять-таки требовались психологи. Что, безусловно, опровергало позиции «минималистов», но до сих пор не уменьша¬ет число их рядов.
В-третьих, был, есть и продолжает развиваться компромиссный, синтетический подход. Его сторон¬ники, осознавая и признавая серьезную роль психо¬логии, однако, понимали, что психология — лишь один из голосов в общем хоре многих факторов влия¬ния на политику. Политика представляет собой на¬столько сложный феномен общественной жизни, что нет и не может быть некой единой науки, которая будет в состоянии объяснить все аспекты политики — как, впрочем, и любой иной человеческой деятельно¬сти. Значит, возможно и необходимо построение слож¬ных моделей политики, включая и политико-психоло¬гические модели.
В конечном счете, с этой точки зрения политика и есть, прежде всего, определенная человеческая дея¬тельность с определенными мотивами, целями и, ес¬тественно, результатами. Главным мотивом и, в случае успеха, результатом этой деятельности является согла¬сование интересов разных человеческих групп и от¬дельных индивидов. Обретая эти результаты и свой формы в тех или иных политических институтах, по¬литика как особая деятельность наполняет собой по¬литические процессы — как содержание, наполняя форму, как бы «застывает» в ней, принося определен¬ные итоги.
Соответственно, можно говорить о двух базовых подходах к изучению политики как деятельности. Во-первых, об институциональном подходе — с его выра¬женным акцентом на политические институты, то есть, на результаты определенной деятельности людей. Во-вторых, о процессуальном подходе — с его не менее выраженным акцентом на политические процессы, то есть, на сам процесс этой деятельности. Согласно из¬вестному польскому социологу Я. Щепаньскому, соци¬альные процессы, включая процессы политические — «это единые серии изменений в социальных системах, то есть в отношениях, институтах, группах и других видах социальных систем». Это «серия явлений взаи¬модействия людей друг с другом или серия явлений, происходящих в организации и структуре групп, из¬меняющих отношения между людьми или отношения между составными элементами общности» .
В конечном счете, каждый из выше обозначенных подходов к роли психологии в политике был хорош для своего времени, и для того состояния, в котором нахо¬дилось то или иное общество. Иногда психология вы¬ходила на первое место — особенно это было харак¬терно для кризисного и «смутного» времен, когда трансформируются или рушатся политические инсти¬туты и, соответственно, на первое место выходят по¬литические процессы. Тогда и повышается роль по¬литической психологии по сравнению с достаточно стабильным, «институциональным» временем. Иногда, напротив, психология как бы «пряталась» внутрь об¬щественной жизни, будучи жестко подавленной ин¬ституциональными структурами, особенно в тотали¬тарных общественных системах и организациях. Тем не менее, общее понимание политики как особого вида человеческой деятельности, смыслом которой является управление людьми через согласование различных интересов групп и индивидов, позволяет соизмерять эти подходы, рассматривая их как разные стороны проявления политики, как особой человеческой деятель¬ности.


ПРЕДМЕТ И ЗАДАЧИ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ
Таким образом, предмет политической психологии в целом — это политика как особая человеческая дея¬тельность, обладающая собственной структурой, субъ¬ектом и побудительными силами. Как особая человече¬ская деятельность, с психологической точки зрения, политика поддается специальному анализу в рамках общей концепции социальной предметной деятель¬ности, разработанной академиком А.Н. Леонтьевым. С точки зрения внутренней структуры, политика как деятельность разлагается на конкретные действия, а по¬следние — на отдельные операции. Деятельности в целом соответствует мотив, действиям — отдельные конкретные цели, операциям — задачи, данные в оп¬ределенных условиях. Соответственно, всей политике как деятельности соответствует обобщенный мотив управления человеческим поведением (его «оптимиза¬ции»). Конкретным политическим действиям соответ¬ствуют определенные цели согласования (или отстаи¬вания) интересов групп или отдельных индивидов. Наконец, частным политическим операциям соответ¬ствуют отдельные акции разного типа, от переговоров до войн или восстаний.
Субъектом политики как деятельности могут вы¬ступать отдельные индивиды (отдельные политики), малые и большие социальные группы, а также стихий¬ные массы. Политика как деятельность в целом, как и ее отдельные составляющие, может носить организо¬ванный или неорганизованный, структурированный или неструктурированный характер.
История, теория и практика применения полити¬ко-психологических знаний позволяет вычленить три основные задачи, решаемые политической психологи¬ей как наукой. В определенной степени, эти задачи развивались исторически, и соответствуют трем эта¬пам развития политической психологии. Первой зада¬чей был и до сих пор остается анализ психологических компонентов в политике, понимание роли «человече¬ского фактора» в политических процессах. Второй основной задачей, как бы надстроившейся над первой, стало и остается прогнозирование роли этого фактора и, в целом, психологических аспектов в политике. На¬конец, третьей главной задачей, которая вытекала из первых двух, стало и остается управленческое влияние на политическую деятельность со стороны ее психологического обеспечения, т.е. со стороны субъективно¬го фактора.
Как уже говорилось выше, политическая психоло¬гия — достаточно молодая наука. Формально время ее конституирования датируется 1968 годом, —только то¬гда в рамках Американской ассоциации политической науки было создано отделение политической психологии и, одновременно, в ряде университетов ввели специаль¬ную программу углубленной подготовки политологов в области психологических знаний. До этого политиче¬ская психология в значительной мере представляла со¬бой набор отдельных, подчас случайных, несистемати¬зированных фактов, наблюдений, догадок, часто не имевших под собой общей основы. Соответственно, во многом случайными, часто несопоставимыми были ее конкретные задачи. Мешала нерешенность методоло¬гических проблем.
Хотя описанный выше деятельностно-поведенче-ский подход сейчас уже предоставляет достаточно удоб¬ные и широкие рамки для этого, его все-таки трудно считать адекватной методологической основой конкрет¬ной науки. Это слишком общая, слишком широкая ос¬нова. С конкретной же методологической точки зрения, политическая психология до сих пор отличается выра¬женным эклектизмом прагматической направленности: особенности того или иного изучаемого политическим психологом объекта и соображения практического удобства исследователя (включая его субъективные предпочтения) диктуют выбор способа теоретической интерпретации получаемых результатов.
Будучи с самого начала своего развития лишена собственной адекватной концептуально-методологиче¬ской базы, политическая психология, особенно в запад¬ном варианте, долгие годы шла по пути непрерывного самоформирования основ такого рода за счет синтети¬ческого соединения, а подчас и просто эклектического заимствования самых разных концепций и методов из разных школ и направлений западной психологии. Начиная от ортодоксального психоанализа и кончая самыми современными вариантами бихевиоризма и когнитивных теорий, все они на разных этапах легко обнаруживаются в западной политической психологии. С точки же зрения непосредственной конкретно-научной методологии, в современной западной поли¬тической психологии можно выделить две основные тенденции.
Первая тенденция представлена в исследованиях, исходящих из идей структурного функционализма и системной теории политики как одной из его разновид¬ностей. Наиболее активно данная тенденция разверты¬валась в теориях «политической поддержки», с одной стороны, и в ролевых теориях — с другой стороны. Сюда же следует отнести также идеи критического рационализма и бихевиоризма (включая такие на¬правления, которые исследовали политику с позиций «конвенционального», радикального и социального бихевиоризма), отражая запросы той части практиче¬ской политики, которая стремится «отладить» совре¬менный западный политический механизм в целом, считая его достаточно гомогенным и вполне устойчи¬вым. Психология участников политического процесса интересует их в связи с тем, что они стремятся опти-мизировать адаптацию человека к наличному, сущест¬вующему социально-политическому порядку. Для это¬го направления характерна определенная заданность исследовательских подходов и, соответственно, полу¬чаемых результатов — в частности, прежде всего в силу явной акцентировки социально-охранительной функ¬ции политической психологии. Политико-психологи¬ческое знание используется данным направлением исключительно для оправдания существующего поли¬тического устройства, подчас даже без учета перспек¬тив его развития. Философские основания большинст¬ва частно-научных концепций этого рода относятся к сциентизму и технократизму, опираясь на веру в воз¬можность чисто инженерного подхода к человеку в политике на основе применения новейших научных достижений («новых технологий») в плане управления им. Эти внешне новейшие, а на деле давно используе¬мые модификации позитивистско-утилитаристской политической теории являются продолжением той классической традиции, у истоков которой стоял еще Т. Гоббс.
Вторая тенденция представлена антипозитивист¬ским направлением, в русле которого активно разра¬батываются теоретические конструкции когнитивиз-ма, «гуманистической психологии», неофрейдизма и символического интеракционизма. Основой данных течений является антисциентистская, часто иррацио-налистическая философия антропологического толка. В эмпирические политико-психологические исследова¬ния эти идеи проникли из культурной антропологии, психоанализа и социального бихевиоризма Дж. Мида и Ч. Кули. В настоящее время в этой части политической психологии в качестве методологической основы дос-таточно серьезно укоренился инстинктивизм фрейди¬стского понимания человека, идеи подсознательной идентификации личности со «своей» политической партией, а также общее иррационалистическое виде¬ние природы человека. Данные методологические по¬стулаты дают неоднозначные результаты в зависимо¬сти от политических установок исследователей. Так, например, психоанализ в истории политической пси¬хологии представлен, как в откровенно правых идеях Г. Лассуэлла, так и в радикальных построениях «новых левых». В конечном счете, и здесь политические пси¬хологи часто поступают по принципу «что нашли, то и сгодилось». Увлеченность конкретными исследования¬ми и прикладными заказами часто как бы избавляет их от необходимости специальной проработки методоло¬гических задач. В соответствии с личными пристрастия¬ми и симпатиями исследователя, выбирается та или иная, удобная лично ему теоретическая схема. Причи¬на такой методологической «всеядности» все та же — это отсутствие собственной методологической базы, отсутствие собственного понимания политики и ее пси¬хологических механизмов. Именно поэтому методоло¬гические вопросы были и продолжают оставаться в центре внимания наиболее серьезных политических психологов. Хотя, безусловно, они никак не могут за¬крыть собой яркость и многообразие изучения конкрет¬ных объектов политической психологии.

В ПОИСКАХ «МЕНТАЛИТЕТА»
Обобщенно, предметом политической психологии часто называют политический «менталитет». Ментали¬тет (от англ. Mentality — сознание) — обобщенное по¬нятие отчасти образно-метафорического, политико-публицистического плана, обозначающее в широком смысле совокупность и специфическую форму орга¬низации, своеобразный склад разнообразных психи-ческих свойств и качеств, особенностей и проявлений. Используется, главным образом, для обозначения своеобразного, оригинального способа мышления, склада ума или даже умонастроений. Например, иногда в литературе упоминается национальный менталитет — «грузинский», «русский», «немецкий» и др. Встречает¬ся и региональный менталитет— «скандинавский», «латиноамериканский» и др. Иногда говорят о мента¬литете социальной группы, слоя, класса — «мелкобур¬жуазный», «интеллигентский», «маргинальный» и др. Подчас это понятие несет в себе квалификационно-оце-ночный оттенок, отражая способности мышления и уровень интеллекта его носителей (особенно в сочета¬нии с прилагательными типа «высокий», «низкий», «богатый», «бедный» и т. п.). Может нести и содержа¬тельно-идентификационную нагрузку политико-идео¬логического характера (например, «либеральный», «тоталитарный», «демократический», или же, скажем, «пролетарский», «революционный», а также, напро¬тив, «контрреволюционный», «реакционный» и т. п. менталитет).
В свое время в обществознание понятие мента¬литет было введено представителями историко-психологического и культурно-антропологического направлений Л. Леви-Брюлем, Л. Февром, М. Блоком и некоторыми другими. В первоначально использовав¬шемся контексте менталитет означал наличие у пред¬ставителей того или иного общества, трактуемого, прежде всего, как национально-этническая и социо-культурная общность людей, принадлежащих к одной и той же исторически сложившейся системе культу¬ры, некоего определенного общего «умственного инструментария», своего рода «психологической оснастки», которая дает им возможность по-своему вос-принимать и осознавать свое природное и социаль¬ное окружение, а также самих себя. Со временем понятие менталитет стало использоваться и для опи-сания в обобщенном виде свойств и особенностей ор¬ганизации социальной и политической психологии людей, принадлежащих к такой общности, в частно-сти, политического сознания и самосознания членов той или иной достаточно обособленной общности не только национально этнического и историко-культурного, но и социально-политического характера.
В узком политико-психологическом смысле мента¬литет представляет собой определенный, общий для членов социально-политической группы или органи¬зации своеобразный политико-психологический тезау¬рус («словарь», «лексикон», призму восприятия и ос¬мысления мира). Именно он и позволяет достаточно единообразно воспринимать окружающую социально-политическую реальность, оценивать ее и действовать в ней в соответствии с определенными устоявшимися в общности нормами и образцами поведения, гаран¬тированно адекватно воспринимая и понимая при этом друг друга. В этом случае общий менталитет сам по себе является организующим фактором, образую¬щим особую политико-психологическую общность людей на основе такого единого для всех ее членов менталитета.
С функциональной социально-политической точки зрения, общий для той или иной группы менталитет способствует поддержанию преемственности ее суще¬ствования и устойчивости поведения входящих в нее членов, прежде всего, в относительно стабильных, но особенно — в кризисных ситуациях. Главной особенно¬стью последних является такое разрушающее воздей¬ствие на менталитет, которое подвергает опасности его целостность и сплачивающе-унифицирующий поведе¬ние людей характер, а в случае экстремального, крити-ческого воздействия может приводить к дестабилизации, расслоению и нарушению общности менталитета членов группы вплоть до полного разрушения такой политико-психологической общности. Возникающая в результате подобных ситуаций аномия ведет к появлению много¬численных форм девиантного поведения и острым пси¬хологическим кризисам у представителей данной общ¬ности, что влечет за собой и социально-политические последствия: в таких случаях общность становится спо¬собной прежде всего (а иногда и исключительно) к де¬структивному в социально-политическом плане пове¬дению, подчас чреватому не только разрушением социального окружения, но и саморазрушением такой общности.
В подобных случаях возникает особый, «кризисный менталитет» (или анемическое, «дезинтегрированное сознание») как выражение определенного этапа распа¬да устойчивых прежде социально-политических обра¬зований, определявших поведение людей, в структуре сознания и психики в целом. Главными его особенно¬стями являются своеобразная мозаичность (конфликт¬ное сосуществование, с одной стороны, отмирающих, уже неадекватных прежних и, с другой стороны, на¬рождающихся, но еще не стойких новых компонентов), несистематизированность, отсутствие целостности и устойчивости, ситуативность и непрерывная изменчивость. В отличие от докризисного, достаточно устойчивого и структурированного менталитета, кризисный носит потокообразный, лабильный характер. Ментали¬тет такого типа, например, появляется в ситуациях резкого перехода от тоталитаризма к демократии, ха-рактеризующихся появлением целого ряда новых форм общественной жизни — в частности, социально-политического плюрализма, многоукладной экономи¬ки, многопартийности и т. п. на этапе возникновения и становления этих явлений. Примером такого рода, в частности, служат попытки разнообразных реформ в советском обществе, связанных с периодом пере¬стройки: главным фактором этих реформ должен был стать «человеческий фактор», то есть, новый, изменив-шийся менталитет всего общества. Развитие событий показало, однако, что трансформация менталитета яв¬ляется достаточно длительным и болезненным процес¬сом. Это связано, во-первых, с трудностями отказа от прежней «психологической оснастки» — со значитель¬ной инерционностью и особого рода «сопротивляемо¬стью» прежнего менталитета. Во-вторых, с опасностью деструктивных последствий в результате его слишком быстрого разрушения. В-третьих, со сложностью фор¬мирования нового менталитета в процессе, по сути дела, принудительной адаптации людей не столько к новым условиям (их еще нет и не может быть на этапе начала реформ), сколько к предстоящему длительному периоду реформирования. Трудности такого рода ве¬дут к тому, что общественные преобразования оказы¬ваются лишенными поддержки со стороны массового менталитета общества и, напротив, вынуждены пре-одолевать дополнительное сопротивление со стороны политической психологии членов общества.

ОСНОВНЫЕ ОБЪЕКТЫ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ
Сфера конкретных объектов, изучением которых занимается политическая психология, крайне широка, если не сказать, безгранична. Практически, к ней от¬носится все в политике, что так или иначе содержит хоть какие-то «психологические аспекты» и к чему причастен столь модный в последние десятилетия «че¬ловеческий фактор». От психологии лидерства до поведения толпы; от интриг в малой группе руководя¬щего органа страны до стихийного панического пове¬дения; от партийной принадлежности до полной аполитичности, и т. д., и т. п. Таков далеко не полный пе¬речень только основных, наиболее ярких и известных объектов внимания политической психологии.
Многообразие объектов подразумевает обилие межпредметных и междисциплинарных связей поли¬тической психологии. По характеру целого ряда изу¬чаемых объектов и своему конкретному содержанию политическая психология на конкретно-практическом уровне тесно смыкается с рядом близких психологиче¬ских дисциплин — прежде всего, с психологией про-паганды и с психологией организации и управления. С первой ее объединяют проблемы социальных устано¬вок, общественного мнения, массового поведения и т. п. Со второй — теоретические и практические аспекты проблематики конфликтов и лидерства, особенностей психологии малых и больших социальных групп.
Политическая психология достаточно тесно связа¬на с социологической наукой, в особенности с таким ее разделом, как политическая социология. Используя результаты, получаемые с помощью социологических методов (прежде всего, массовых социологических опросов, методов демоскопии и т.д.), политическая психология обеспечивает их более углубленную интер¬претацию, качественный анализ. Это удачно взаимно обогащает обе научные дисциплины, хотя и не снима¬ет извечных споров психологов и социологов о роли и значении каждой из этих наук.
Разумеется, политическая психология обладает и развитыми междисциплинарными связями с различ¬ными направлениями политологии. Так или иначе, в целом, они имеют общий объект изучения, политику, а значит, и общие корни. Несмотря на постоянно воз¬растающую, особенно в последнее время, самостоя¬тельность политической психологии, во многих случа¬ях политология выступает в качестве заказчика перед ней, выдвигая те или иные функциональные пробле¬мы. Соответственно, происходит и взаимообмен мето-дами, обогащающий обе науки. Обратим внимание, что между их представителями, в отличие от предыдуще¬го случая, практически нет споров и противоречий. Это свидетельствует о достаточном разграничении предметов изучения и наличии достаточно различных собственных научных «языков» у каждой из этих дис¬циплин.
Задачи, выдвигаемые политологией и самой поли¬ческой практикой, сказываются на динамике развития политической психологии, выдвигая на первое ме¬сто то одну, то другую функциональную проблему. Со¬ответственно, по функциональной направленности, заданной политологией и политической практикой, со¬временную политическую психологию можно разде¬лить на два основных раздела. Проблематику первого раздела составляют вопросы внутренней политики, проблематика второго раздела — сфера международ¬ных отношений и внешней политики. Помимо этих дос¬таточно очевидных разделов, в последнее время за счет запросов практики и инвестирования очень серьезных средств, активно развивается еще один раздел — воен¬но-политическая психология, в последние годы весьма активно претендующая на функциональную автоно¬мию.
В рамках политической психологии во внутрен¬ней политике стержнем исследований является пси¬хология личности «политического человека», а также проблемы политической социализации и социальных установок как психологических характеристик, через которые раскрывается личность в политике. Формы связи «интрапсихических детерминант с политически¬ми процессами» прослеживаются путем анализа про¬блем лидерства, проявлений политического недоволь¬ства, антиправительственных выступлений, поведения на выборах, расовых волнений и т. д. Психология лич¬ности «политического человека» рассматривается в двух аспектах. В одном из них эпицентром выступает личность лидера — исследуются психологические осо¬бенности конкретных государственных, политических и общественных деятелей. Основоположником данной линии был, как известно, еще З.Фрейд, создавший первый в науке психобиографический портрет «28-го президента США» В. Вильсона. Трансформировавшись в психоисторию, эта линия обогатилась и иными, не только психоаналитическими подходами. В ее рамках активно исследуются механизмы мотивации политиче¬ского поведения в широком плане; способы принятия политических решений; особенности политического мышления; политико-психологические механизмы влияния на различные социальные группы и слои на¬селения; особенности «обаяния» лидеров и т. д.
В другом аспекте, личность рассматривается в ка¬честве рядового участника политических процессов или члена определенных социальных групп. Таким образом исследуется целый ряд проблем. Сюда относится, в первую очередь, степень вовлеченности «среднего че¬ловека» в политику — например, «апатичность», «кон¬формность» или, напротив, «политическая активность». Здесь же исследуются конкретные типы такой полити¬ческой вовлеченности (например, «лидер», «присоеди¬нившийся», «принимающий решения» или простой «исполнитель»). Отдельные разделы — «качество» участия в политической деятельности (гибкость, ригидность пози¬ций, творческий подход), ролевые ориентации личности, механизмы «привязанности» к политической системе (так, например, западными политическими психологами выде¬ляются «сентиментальный» и «инструментальный» виды лояльности) и т. д.
Социальные установки и стереотипы изучаются политической психологией в качестве ведущих меха¬низмов политического поведения и рассматриваются как организованная предрасположенность личности к определенному восприятию ситуации, ее оценке и последующим действиям. Установка включает в себя когнитивную ориентацию, эмоциональное отношение и готовность к некоему действию, т.е. активно-дейст¬венное отношение субъекта к политическим объек¬там — к партиям, движениям, деятелям, проблемам и т. д. Отличительной особенностью изучения установок в рамках политической психологии в последние годы стало стремление не просто описать их, но раскрыть механизмы их формирования, предсказать направлен-ность их изменений, и выработать методы целенаправ¬ленного воздействия на эти изменения.
Политическая психология во внешней политике и международных отношениях исходит из того, что психологическая наука имеет хотя и ограниченное, но достаточно важное значение в теории и практике ме-ждународных отношений. Поскольку в наше время невозможно игнорировать или принижать роль в по¬литике лидеров государств, общественного мнения разных стран, пропаганды, ситуативных факторов и вызываемых ими психологических последствий, все они в большей или меньшей степени стали объектами политико-психологического анализа. В центре данной проблематики находится изучение политической эли¬ты разных стран (личностей и групп, принимающих решения, имеющих международное значение), а так¬же «общественность», большие социальные и нацио¬нально-этнические группы, массы в целом как силы, пособные оказать влияние на элиту. Детально исследуются проблемы конфликтов как в теоретическом, так и в прикладном планах, механизмы принятия внешне¬политических решений, процессы влияния тех или иных акций элиты на общественное мнение и, наобо¬рот, воздействия общественного мнения на позиции элиты, психологические механизмы ведения перегово¬ров и урегулирования противоречий и т. д, В общем виде, предметом этого направления является «челове¬ческий фактор международных отношений».
Исследования данного рода носят прежде всего прикладной характер. Предполагается, что знание «п с ихо политических дисциплин» позволяет прогнози¬ровать проявления человеческого фактора во внешней политике. Наиболее известным примером такого рода является работа группы американских психологов, удачно прогнозировавших в свое время поведение Дж. Кеннеди и Н.С. Хрущева в период урегулирования «карибского кризиса» (в частности, ход прямых пере¬говоров лидеров двух стран по так называемой «горя¬чей линии» между московским Кремлем и вашингтон¬ским Белым Домом) и давших ценные рекомендации, способствовавшие урегулированию ядерного противо¬стояния между двумя сверхдержавами прежде всего на политико-психологическом уровне.
Помимо использования такого рода политико-пси¬хологического моделирования, часто используемым подходом является так называемая психологика. Это изучение искажений логического хода мысли, которые часто возникают под влиянием эмоциональных факто¬ров, стереотипов, а также ситуативных факторов. В число последних может входить множество разных моментов — от межличностных отношений представи¬телей элиты и обстановки в помещении, где ведутся, например, переговоры, до особенностей отношений между странами, вариантов «группового мышления» элиты, национальных особенностей в восприятии тех или иных ситуативных акций пропаганды и т. д. Прак¬тическая ценность данного направления состоит в возможности политико-психологического моделирова¬ния всех изучаемых моментов и учета их влияния во внешнеполитической деятельности.
В рамках военно-политического использования политической психологии акценты обычно делаются на вопросы борьбы с армиями реальных и потенциальных противников, с партизанами и «мятежниками». Это включает в себя изучение целого ряда моментов: например, особенностей личности их лидеров. Сюда же от¬носится практическая разработка психологических механизмов предательства, отработка подрывных пси¬хологических мероприятий, разработка специальных операций, совершенствование тактики допросов, меха¬низмов ведения психологической войны в разных фор¬матах.
В целом, как мы видим на примере достаточно беглого обзора основных объектов нашей науки, со¬временная западная политическая психология пред-ставляет собой разрозненный конгломераттеоретиче-ских представлений и разнообразных прикладных исследований, носящих, однако, достаточно споради¬ческий характер, В отличие от более привычных нам подходов, когда складывающаяся наука сама предла¬гает своеобразный «прейскурант» своих возможно¬стей и доступных ей объектов исследования, здесь мы видим иной подход. Для западной науки вообще более привычно, когда практика ставит некоторые конкрет¬ные задачи, а решающие их ученые, обобщая, форми¬руют за счет этого новую науку.

ОСНОВНЫЕ ПРИНЦИПЫ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ
Современная политическая психология вбирает в себя все лучшие достижения как западной науки, так и отечественной «психологии политики». В качестве самостоятельного, междисциплинарного по генезису, но достаточно автономного направления конкретных исследований, она исходит из пяти основных, теперь уже общепринятых, специфических для нее частно-научных принципов. Обратим на них особое внимание и подчеркнем их значение. Это, в первую очередь, не только и не столько собственно научные, исследова¬тельские принципы, а некоторые этические постула¬ты, которые приняла на себя политическая психология. Опыт показывает, насколько велико практическое, прикладное значение политической психологии. Об¬разно говоря, она может быть использована как осо¬бое, психологическое «оружие» в реальной политике. Подчас так и происходит. Однако именно в этот мо¬мент исчезает политическая психология как объективная наука, как набор знаний, которыми могут пользоваться все без исключения нуждающиеся в них люди и силы. Для того, чтобы этого не происходило, и был выработан набор следующих базовых принципов — своего рода «клятва Гиппократа» для политических психологов. Разумеется, не будем абсолютизировать их значение — и врачи не всегда свято соблюдают свою клятву. Данные принципы следует рассматривать, пре¬жде всего, как некоторые рамки, которых желательно придерживаться политическому психологу в своей ра¬боте для того, чтобы политическая психология продол¬жала развиваться как серьезная объективная наука. Всего их пять, этих основных принципов.
Во-первых, это принцип взвешенности и научного объективизма. Считается, что эпицентром политико-психологического исследования должна быть «зона взаимодействия политических и психологических яв¬лений». Попытки уклона в ту или иную стороны чре¬ваты методологической опасностью редукционизма, то есть сведения сложных политико-психологических реалий либо к узко-политическому, либо к упрощен¬но-психологическому объяснению.
Во-вторых, принцип гласности и публичности. Ут¬верждается, что центральное место в политико-психо¬логических исследованиях должны занимать «наиболее значимые и актуальные политические проблемы», к ко-торым «привлечено внимание общественности». Поми¬мо того, что именно в решении таких проблем полити¬ческая психология оказывается наиболее полезной, гласность и публичность результатов таких исследова¬ний служит дополнительным препятствием для их ис¬пользования в социально-эгоистических, антиобщест¬венных, а иногда и просто криминальных целях.
В-третьих, принцип широкого учета социально-политического контекста политико-психологического исследования. Согласно этому принципу декларирует¬ся необходимость уделять максимально возможное внимание политическому и социальному контексту анализируемых психологических явлений. Недооцен¬ка контекста ставит под угрозу надежность получае¬мых выводов и может породить опасные для общест¬венно-политического развития рекомендации. Хотя, разумеется, переоценка контекста подчас тоже бывает опасной. Для разрешения данного противоречия экс¬пертами предлагается использование максимально широкого набора методических процедур и приемов сбора данных, а также исследовательских процедур, в опоре на предположение, что методический плюрализм и разнообразие — не только подчас неизбежное, но иногда и весьма продуктивное дело. В конечном счете, такого рода плюрализм способствует содержательному расширению объяснительных возможностей политико-психологической науки за счет ее вначале методиче¬ской, а затем и содержательной широты,
В-четвертых, принцип внимания к итоговому ре¬зультату. Постулируется, что необходимо исследовать не только конкретные результаты влияния тех или иных психологических факторов на политику, но и сам процесс формирования тех или иных политических явлений и процессов, а также потенциальные тенден¬ции их развития. Это, естественно, в еще большей сте¬пени обеспечивает содержательную широту политико-психологических исследований.
Наконец, в-пятых, принцип нейтрализма. Совре¬менная политическая психология весьма терпима в отношении оценок как внешней, так и внутренней политики, которые связаны с политической деятель¬ностью, то есть, нейтрально характеризует поведение людей в условиях тех или иных политических ситуа¬ций или их отношение к системе политических учре¬ждений и организаций общества. Это политически и идеологически нейтральная наука.
В более же точном выражении, предметом анали¬за политической психологии являются прежде всего внутренние, психологические механизмы политиче¬ского поведения людей — субъектов этого поведения, а тем самым, субъектов политики как таковой. При та¬ком понимании определенные проявления человече¬ской психики, связанные с политической деятельно¬стью, получают и определенный политологический ракурс изучения.

ОСНОВНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ
Идя по пути поиска психологических компонентов известных в реальной политике проблем, то есть, следуя привычной логике «подстраивания» психологической гносеологии к политической онтологии, в по¬литической психологии выделяются пять основных достаточно самостоятельных групп содержательных проблем. Выстроим их в порядке актуальности — так, как она оценивается большинством экспертов.

Схематически, такой конкретно-конструируемый предмет изучения политической психологии, склады¬вающийся из ряда основных конкретных объектов этой науки, можно изобразить в виде своеобразной «мише¬ни», образованной несколькими концентрическими окружностями, в которую как бы «стреляет» политиче¬ский психолог. Центр «мишени», своеобразное «яблоч-ко» — проблема личности в политической психологии. Следующий круг — проблемы малых групп. Далее — проблемы больших групп. Наконец, завершающий, са¬мый широкий круг — проблемы психологии масс в политике.
Таким образом выглядят основные проблемы и ос¬новные объекты изучения политической психологии, как бы расшифровывающие общее понимание ее пред¬мета и основных методологических принципов.
Среди методических проблем, для начала, подчерк¬нем лишь самое важное. Наиболее распространенные исследовательские приемы и методы политической пси¬хологии пришли в нее из психологии. Это методы на-блюдения, конкретно-ситуационного анализа, тестиро¬вания, психологического моделирования, сценарного поведенческого прогнозирования и т. д. Часть методов заимствована из социологии (в частности, разнообраз¬ные варианты опросных методов). Часть методов берет¬ся из политологии (например, метод сравнительного ис-торико-политологического анализа, метод сценарного моделирования и прогнозирования, в разных модифика¬циях). Это создает особую группу проблем, которые будут специально рассмотрены дальше.
Главной процедурно-методической особенностью политической психологии является комплексный, син¬тетический подход к выбору приемов и созданию «ку¬мулятивных» комплексных методических батарей для того или иного конкретного исследования, позволяю¬щих в максимальной степени соединять достоинства и минимизировать недостатки отдельных процедур, заимствуемых из разных исследовательских сфер. Политическая психология исходит из того, что специ¬фическим для политико-психологического анализа является не столько наличие какого-то конкретного методического приема, сколько специфической поли¬тико-психологической интерпретационной схемы. Та¬кая схема позволяет осуществить не только «первич¬ную», но и «вторичную» переработку информации, извлечь и переосмыслить именно те данные, которые укладываются в категориально-понятийную систему координат политической психологии и решают иссле¬довательские задачи данного научного направления.
Из всего уже сказанного становится понятно, что практическое использование политической психологии связано, в первую очередь, с возможностями учета по¬литико-психологического знания при краткосрочном и, в большей степени, долгосрочном прогнозировании по¬литических процессов, а также при выработке полити¬ческой стратегии и тактики, при принятии и осущест¬влении политических решений на различных уровнях. Помимо сугубо политического, практическое значение политической психологии связано со сферой массовых информационных процессов. Постепенное изучение политической психологии позволит более подробно уз¬нать приемы и методы политико-психологического ис¬следования, а также увидеть конкретные возможности их прикладного использования.
...Почти тридцать пять лет назад было очень кра¬сиво сформулировано: «Из всех междисциплинарных взаимоотношений, которые являются практически важными для политической науки, наиболее важна взаимосвязь между политикой и психологией. Для со¬временного автора это является аксиомой» . В следую¬щем десятилетии было повторено: «политическая нау¬ка и политика не могут развиваться без психологии» . Этот вывод ныне не оспаривается никем. Хотя прошли уже не годы, а десятилетия, и развитие событий могло бы носить более ускоренный характер.

NB
1. Политическая психология— междисциплинарная наука, родившаяся на стыке политологии и социаль¬ной психологии. Ее главная задача состоит в анализе психологических механизмов политики и выработ¬ке практических рекомендаций по оптимальному осуществлению политической деятельности на всех уровнях. Развитие современной политической психологии надо рассматривать с двух сторон. С одной стороны, уже достаточно давно в западной науке исследова¬лись психологические аспекты политики, а в 1968 г. политическая психология была официально «узако¬нена в правах». С другой стороны, с середины 80-х гг. началось строительство отечественной «психоло¬гии политики» как отдельного направления внутри системно организованной политологии. Постепенно идейно-терминологические противоречия, разграни¬чивавшие эти два направления, сгладились, и сегодня мы имеем дело с единой политической психологией. Сглаживание противоречий и становление единой науки было обеспечено общими методологическими основаниями. Западная политическая психология дав¬но развивалась в рамках достаточно широкого пове¬денческого подхода, у истоков которого в нашем контексте стояли Ч. Мерриам и Г. Лассуэлл. Обла¬дая определенными недостатками, данный подход имел и целый ряд бесспорных достоинств. В частно¬сти, главной задачей поведенческого подхода стало изучение диалектики и трансформаций влияния объ-ективных условий на внутреннюю мотивацию и об¬ратное влияние, внутренних побудительных сил, че¬рез человеческое поведение на внешние условия. В отечественной психологии близким к поведенче-скому оказался деятельностный подход. С его точки зрения политика и есть, прежде всего, определенная человеческая деятельность с определенными моти¬вами, целями и, естественно, результатами. Главным мотивом и, в случае успеха, результатом этой дея¬тельности является согласование интересов разных человеческих групп и отдельных индивидов. Обре¬тая эти результаты и свои формы в тех или иных по-литических институтах, политика как особая деятель¬ность наполняет собой политические процессы — как содержание, наполняя форму, как бы «застыва¬ет» в ней, принося определенные итоги. Исходя из этого, можно говорить о двух базовых подходах к изучению политики как деятельности. Во-первых, об институциональном подходе — с его выраженным акцентом на политические институты, то есть, на результаты определенной деятельности людей. Во-вторых, о процессуальном подходе — с его не менее выраженным акцентом на политические процессы, то есть, на сам процесс этой деятельности.
2. Таким образом, предмет политической психологии в целом — это политика как особая человеческая дея¬тельность, обладающая собственной структурой, субъектом и побудительными силами. Как особая деятельность, с психологической точки зрения, по¬литика поддается специальному анализу в рамках общей концепции социальной предметной деятель¬ности А.Н. Леонтьева. С точки зрения внутренней структуры, политика, как деятельность, разлагается на конкретные действия, а последние — на отдельные операции. Деятельности в целом соответствует мо¬тив, действиям — отдельные конкретные цели, опе-рациям — задачи, данные в определенных условиях. Соответственно, всей политике как деятельности соответствует обобщенный мотив управления че¬ловеческим поведением (его «оптимизации»). Кон¬кретным политическим действиям соответствуют оп¬ределенные цели согласования интересов групп или отдельных индивидов. Наконец, частным политиче-ским операциям соответствуют отдельные акции разного типа, от переговоров до войн или восстаний. Субъектом политики, как деятельности, могут высту¬пать отдельные индивиды (отдельные политики), малые и большие социальные группы, а также мас¬сы. Политика, как деятельность в целом, как и ее от¬дельные составляющие, может носить организован¬ный или неорганизованный, структурированный или неструктурированный характер. История, теория и практика применения политико-психологических знаний позволяет вычленить три основные задачи, решаемые политической психоло¬гией как наукой. Первая задача — анализ психоло¬гических компонентов в политике, понимание роли «человеческого фактора» в политических процессах. Второй задачей, как бы надстроившейся над первой, является прогнозирование роли этого фактора и, в целом, психологических аспектов в политике. Нако¬нец, третьей задачей, вытекающей из первых двух, остается управленческое влияние на политическую деятельность со стороны ее психологического обес¬печения, т.е. субъективного фактора.
3. Конкретные объекты политической психологии ле¬жат в трех основных сферах. Во-первых, это полити¬ческая психология внутриполитических отношений. Во-вторых, политическая психология внешней поли¬тики и международных отношений. В-третьих, все больше набирающая самостоятельный статус военно-политическая психология. Каждая их перечисленных сфер включает огромное многообразие конкретных объектов — практически все политические явления, институты и процессы, включающие в себя тот или иной психологический аспект.
4. Как и любая наука, политическая психология осно¬вывается на вполне определенных принципах. Во-первых.. считается, что эпицентром исследования должна быть «зона взаимодействия политических и психологических явлений». Попытки уклона в ту или иную сторону опасны редукционизмом. Во-вторых, утверждается, что центральное место в ис¬следованиях должны занимать наиболее значимые и актуальные проблемы, к которым «привлечено внимание общественности»: гласность результатов служит препятствием для их использования в анти¬общественных целях. В-третьих, декларируется не-обходимость уделять максимальное внимание поли¬тическому и социальному контексту исследуемых явлений, используя для его понимания все возмож¬ное разнообразие методических процедур и прие-мов сбора данных. Такой плюрализм способствует расширению объяснительных возможностей науки. В-четвертых, постулируется, что необходимо иссле¬довать не только результаты влияния психологиче¬ских факторов на политику, но и сам процесс фор¬мирования тех или иных политических явлений и процессов, а также тенденции их развития. Это обеспечивает содержательную широту исследова¬ний. Наконец, в-пятых, современная политическая психология терпима в отношении оценок как внеш¬ней, так и внутренней политики, то есть, нейтраль¬но характеризует поведение людей тех или иных политических ситуаций или их действия, направлен¬ные на систему политических учреждений и орга¬низаций общества.
5. Большинство исследователей выделяют в качестве приоритетных, наиболее важных и интересных сле¬дующие функционально-содержательные проблемы политической психологии. Первая группа проблем — вопросы методологии, методов и фундаментальных принципов науки. Вторая группа — исследование пси¬хологических механизмов массовых форм политиче¬ского поведения. Третья группа — изучение психоло¬гии малых групп в качестве элемента политических процессов и явлений. Четвертая группа — исследо¬вание процессов становления личности как участ¬ника политических процессов: психологических за¬кономерностей вовлечения человека в политику, механизмов политической социализации, ее этапов и факторов. Наконец, пятая группа проблем — пси¬хологические проблемы международных отноше¬ний, взаимоотношений на межнациональном уров¬не, психологические аспекты межрегиональных и глобальных проблем. Так выглядят приоритетные для науки проблемы с со¬держательно-функциональной точки зрения. В ином измерении, уже структурно-содержательном, полити¬ческая психология выстраивает генерализованный объект своего изучения на четырех основных уров¬нях, соответствующих основным уровням социальной организации субъекта политики как особой деятель¬ности.
Первый уровень — анализ психологии личности в по¬литике. С одной стороны, это анализ личности в со¬циально-типическом выражении, с акцентом на тот или иной достаточно массово выраженный полити¬ко-психологический тип личности, выражающий психологию группы, слоя, класса или даже общества в целом, включая психологические механизмы воз¬никновения и развития данного типа, а также про¬гнозирования его поведения. С другой стороны, это проблема политического лидерства уже в индивиду¬ально-психологическом выражении. Это изучение личности конкретного политического деятеля.
Второй уровень — анализ психологии малой группы, включая психологические механизмы действий раз¬личного рода элитных групп, фракций, клик, групп давления и т. п. Сюда относятся формальные и не-формальные отношения лидера с ближайшим окру¬жением; психология взаимоотношений внутри малой группы и ее отношений с внешним окружением; пси¬хология принятия решений в группе и целый ряд свя-занных с этим проблем.
Третий уровень — анализ психологии больших соци¬альных групп (классы, страты, группы и слои населе¬ния) и национально-этнических общностей (племена, нации, народности). Здесь речь идет о политико-психологических механизмах крупномасштабного давления больших «групп интересов» на принятие политических решений типа, скажем, политических забастовок, этнических и межэтнических конфликтов и т. п.
Четвертый уровень— анализ психологии масс и массовых политических настроений. Сюда же отно¬сятся проблемы массовых политических организа¬ций и движений. Здесь же располагаются и массовые коммуникационные процессы (например, действую¬щие в ходе избирательных кампаний). Важнейшая роль здесь принадлежит массовым психологическим явлениям. Сюда относится поведение толпы, «собран¬ной» и «несобранной» публики, массовая паника и аг¬рессия, а также другие проявления так называемого «стихийного» поведения.

Для семинаров и рефератов

1. Дилигенский Г.Г. Социально-политическая психоло¬гия. — М., 1994,
2. Ольшанский Д.В. Политическая психология // Пси¬хологический журнал. — 1992.—№ 2. — С. 173—174
3. Политическая психология.—Л., 1992.
4. Политология: Энциклопедический словарь. — М., 1993.
5. Рощин С.С. Политическая психология // Психологи¬ческий журнал. — 1981.— № 1.— С. 113—121.
6. Шестопал Е.Б. Психология политики. — М., 1989.
7. Handbook of political psychology. / Knutson J. (ed.) — San Francisco, 1973.
8. Political psychology: contemporary problems and is¬sues. — San Francisco, 1986.


Глава 2
ОСНОВНЫЕ ПОНЯТИЯ И КАТЕГОРИИ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ

Основные понятия и категории, как логический и мето¬дологический аппарат политической психологи, ее собствен¬ный частно-научный «язык».
Политическое сознание: определение, содержание, меж¬дисциплинарная суть, связи с другими понятиями и катего¬риями. История понятия и его изучения. Направления и ме¬тоды исследования. Массовое, групповое и индивидуальное политическое сознание. Механизмы функционирования, ди-намика развития и функциональные формы политического сознания. Мотивациопные и познавательные компоненты. Обыденные и теоретико-идеологизированные формы поли¬тического сознания.
Политическое самосознание, его субъекты. Когнитив¬ный, эмоциональный и оценочно-волевой компоненты полити¬ческого самосознания как целостного образа самого себя. Истоки формирования; механизм социального сравнения как главный фактор формирования политического самосознания. Политическое самосознание и политическое самоопределе¬ние. Проблема адекватности политического самосознания.
Коллективное бессознательное в политике. История по¬нятия: трактовки К. Юнга, Э. Дюркгейма, В. Бехтерева. Структура коллективного бессознательного и массовое по¬ведение. Влияние коллективного бессознательного на индивидyaльнoe сознание. Его роль на разных этапах истории по¬литики.
Политическая культура. Содержание и история поня¬тия. Основные определения политической культуры. Структура и базовая схема элементов: субъект — установка — действие — объект. Субъекты и основные характеристики политической культуры. Ее динамичность и инерционность. Механизмы передачи и обновления. Основные типы политической культуры.
Политическая психика. Политическое восприятие. По¬литическое мышление. Политические эмоции. Инерция пси¬хики в политике. «Эскалация упрямства» как феномен пси¬хологической инерции в политике: причины и факторы. Многоуровневый характер проявлений инерции психики.
Политические установки и стереотипы. Понятие уста¬новки: определение. Истоки и содержание понятия «стерео¬тип». История понятия. Двойственная роль стереотипов в политике. Основные факторы формирования стереотипов. Внутреннее строение и структура. Механизмы действия стереотипов и их использование в манипулятивных целях. Стереотипы, тоталитаризм и демократия.

Как любая наука, политическая психология имеет своего рода «скелет». Это ее логический и методоло¬гический, понятийный и категориальный аппарат, в совокупности образующий «язык» данной науки. Ос¬новная категория политической психологии, которую мы уже рассмотрели в первой главе, это деятсльностное понимание политики. Данная категория разверты-вается в целом комплексе достаточно соотносимых между собой понятий. Ее конкретное выражение, так¬же подробно рассмотренное в главе 1, представлено в поведенческом подходе, являющимся своего рода «раз¬верткой» одной из базовых категорий современной политической психологии,
Деятельность немыслима без сознания. Соответст¬венно, политическое сознание и самосознание — поня¬тия, развертывающие суть политической деятельности и политического поведения. Их оборотная сторона — политическое бессознательное. В основе политической деятельности лежит политическая культура — также одна из ведущих категорий политической психологии.
Наконец, к числу основных понятий политической психологии относятся такие качества психики челове¬ка, как политическое восприятие и политическое мыш¬ление и некоторые феномены, возникающие на их основе — например, политические стереотипы.
На самом деле, разумеется, набор основных по¬нятий и категорий политической психологии гораздо шире. Однако объем любой книги имеет свои грани¬цы. Соответственно, поневоле и нам придется пока ограничить набор рассматриваемых понятий и кате¬горий для того, чтобы потом, по ходу книги, постепен¬но возвращаться к новым понятиям, и увязывать их с уже рассмотренными ранее. Так, поэтапно, мы и постараемся представить всю панораму понятий и ка¬тегорий, явлений и процессов, фактов и объяснений, представляющих в совокупности политическую пси¬хологию.

ПОЛИТИЧЕСКОЕ СОЗНАНИЕ
Политическое сознание — одна из безусловно цен¬тральных категорий современной политической пси¬хологии, входящая в систему ее понятийных коорди¬нат и обозначающая результаты восприятия субъектом той части окружающей его действительности, которая связана с политикой и в которую включен он сам, а также его действия и состояния, связанные с полити¬кой.
В содержательном отношении большинство иссле¬дователей рассматривает политическое сознание как многомерное, неоднородное, «пульсирующее», внут¬ренне противоречивое, многоуровневое образование, в обобщенной форме отражающее степень знакомства субъекта с политикой и рационального к ней отноше¬ния (в противовес, скажем, коллективному бессозна¬тельному в политике).
В гносеологическом плане политическое сознание тесно связано с другими основополагающими полити¬ко-психологическими понятиями и категориями. В ча¬стности, оно тесно связано с политической культу¬рой — генетически, политическое сознание является ее производным, высшим уровнем и, одновременно, в развитых формах политической культуры, ее стерж¬невым компонентом. Политическое сознание тесно связано с политическим поведением — политическое сознание выступает в качестве рациональной основы субъективных механизмов такого поведения. Оно свя-зано с политической системой — политическое созна¬ние представляет собой ее субъективный фундамент, так сказать, «человеческую основу», и др.
В традиционном отечественном понимании поли¬тическое сознание трактовалось как вариант общест¬венного сознания, возникающий как отражение, прежде всего, социально-экономических условий бытия людей. В общепринятой мировой традиции политическое сознание рассматривается в более широком контексте, как вся совокупность психического отражения политики, как ее субъективный компонент, проявляющий себя на разных уровнях, в различных ситуациях.
Понятие политического сознания имеет достаточ¬но длительную историю употребления в различных областях обществознания, однако специально разраба¬тывается в основном в рамках поведенческого направ¬ления в политологии, о котором мы подробно говорили в предыдущей главе. Оно приобрело особую популяр¬ность к середине XX века, после того, как выявилась ограниченность ортодоксального бихевиористского течения и обнаружилось, что понимание политическо¬го поведения и, шире, динамики политических процес¬сов вообще требует внимания к таким «независимым переменным», как политическое сознание и, шире, вся психическая сфера субъекта этого поведения. Катего¬рия политического сознания оказалась удобной за счет широты вкладываемого в нее содержания, значитель¬ной объяснительной силы, а также благодаря тому, что стала своеобразным узловым понятием, аккумулиро¬вавшим разрозненные до того взгляды и данные раз¬ных научных дисциплин. Такое синтетическое свойст¬во и позволило понятию политического сознания стать одним из основополагающих в новой, во многом син¬тетической по своему происхождению политико-психо¬логической науке.
Политическое сознание даже в рамках политиче¬ской психологии относится к числу междисциплинар¬ных, комплексных категорий, с различных точек зре¬ния исследуемых разными направлениями внутри различных направлений политической науки в це¬лом. Так, в частности, как один из важнейших компо¬нентов общественного сознания, политическое созна¬ние рассматривается политической философией, в марксистском варианте соотносящей политическое сознание с материальными процессами бытия и трак¬тующей его как теоретическое отражение политиче¬ских отношений и политических реальностей, прелом¬ленных сквозь призму субъективной, прежде всего конкретно-исторической, «классовой» системы оце¬нок, и обусловленных в конечном счете экономиче¬ским положением того или иного класса в классовом обществе. При такой трактовке внутри политическо¬го сознания выделяются два основных уровня: собст¬венно «теоретический» и «государственно-бюрокра¬тический», то есть, уровень принятия политических решений.
Политическая социология выделяет в политиче¬ском сознании несколько иные, прежде всего, идеоло¬гический и массовый уровни, и сосредотачивает вни¬мание на раскрытии содержательных характеристик консервативного, либерального, реформистского, рево¬люционного, тоталитарного, авторитарного, демократи¬ческого и других конкретных типов политического соз¬нания, трактуя его, прежде всего, как совокупность, с одной стороны, установок и стереотипов, сформировав¬шихся вне сферы политического сознания, и, с другой стороны, выводов, полученных в результате самостоя-тельного анализа индивидом или группой социально-политической действительности, выделяя в качестве особых факторов идеологические компоненты полити¬ческого сознания, оказывающие на него значительное искажающее влияние.
Исследование политического сознания средства¬ми политической психологии и психологии политики характеризуются стремлением соединить анализ его социально-политического содержания и индивидуаль¬ных механизмов его функционирования, используя обще- и социально-психологические понятия (потреб¬ности, интересы, ориентации, установки и т. п.), оце¬нивая политическое сознание на основе данных, ка¬сающихся информированности людей в отношении политики, характера их мировоззрения, системы цен¬ностей и т. п.
Целостное, собственно политико-психологическое изучение политического сознания в первую очередь включает исследование его субъектов-«носителей», динамики развития политического сознания и ос-новных его функциональных форм. С точки зрения субъекта политического сознания, в политической пси¬хологии подразделяются массовое, групповое и инди¬видуальное политическое сознание.
В первом измерении политическое сознание опре¬деляется как массовое сознание (с ним мы столкнемся дальше) общества по отношению к вопросам, имею¬щим актуальное политическое содержание и чреватым определенными политическими последствиями, как особую, обладающую специфическими (политическими) механизмами детерминации и, следовательно, оп¬ределенной относительной автономией подсистему системы «массовое сознание». В этом смысле политическое сознание — особый, политизированный сегмент массового сознания. Структурно такое политическое сознание включает статичные (типа ценностей и «общих ориентации») и динамичные (типа массовых настроений, о которых речь также пойдет отдельно) компоненты.
В конкретном выражении это, во-первых, уровень ожиданий людей и оценка ими своих возможностей влиять на политическую систему в целях реализации имеющихся ожиданий. Во-вторых, это социально-по¬литические ценности, лежащие в основе идеологиче¬ского выбора (например, справедливость, демократия, равенство, стабильность, порядок и т.д.). В-третьих, это быстро меняющиеся мнения и настроения, связан¬ные с оценками текущего положения, правительства, лидеров, конкретных политических акций и т. д.
Политическое сознание определяет тип и уровень политической культуры общества и обуславливает наи¬более типичные, массовые варианты политического поведения. Наиболее распространенный способ выяв¬ления такого политического сознания — опросы обще¬ственного мнения по политическим вопросам.
Во втором измерении политическое сознание рас¬сматривается как обобщенное сознание тех или иных более определенных и организованных, конкретных больших (социальные классы, национально-этнические образования, группы и слои населения) и малых (на¬пример, политическая элита, «правительственная воен¬ная хунта», политбюро правящей партии, разнообраз¬ные лоббистские образования типа «групп давления» и т. п.) групп, связанное с политикой. Исходя из объек¬тивного места группы в социально-политической сис¬теме и особенностей группового самосознания, такое политическое сознание трактуется как совокупность представлений, определяющих содержание, направ¬ленность и интенсивность политической активности группы. В структурном отношении особое внимание уделяется политическим позициям и идеологическим предпочтениям, доминирующим в групповом политиче¬ском сознании. Наиболее распространенный способ выявления такого политического сознания — анализ документов политического характера, исходящих от ин¬тересующих групп.
В третьем измерении политическое сознание трактуется как свойство и качество личности, «поли¬тического человека», способного так или иначе вос-принимать политику, более или менее точно ее оценивать и относительно целеустремленно действовать в политическом плане. Здесь наибольший интерес представляют субъективно-психологические особен¬ности, типовые характеристики и структурные ком¬поненты сознания и поведения человека в политике как особой сфере человеческой деятельности. Важ¬но, также, изучение процессов политической социа¬лизации личности, способов, используемых индиви¬дом для овладения массовым и разными групповыми вариантами политического сознания, а также для вы¬работки собственного политического сознания на индивидуальном уровне. Анализ механизмов, управляю¬щих функционированием политического сознания на этом уровне, позволяет выделить в нем два блока ком¬понентов. Это мотивационные (политические потреб¬ности, ценности, установки, чувства и эмоции) и по¬знавательные (знания, информированность, интерес к политике, убеждения) слагаемые. Наиболее распро¬страненный способ выявления такого политического сознания — личностно-психологическое исследова¬ние, а также выделение социально-политических ти¬пов личности в отношении политического сознания.
Помимо такого ракурса, прежде всего центри¬рующегося на субъекте политического сознания, вы¬деляются направления, связанные с исследованием динамических аспектов политического сознания. Эти направления развиваются в двух сферах. С одной сто¬роны, это изучение последовательных этапов и транс¬формаций политического сознания в рамках одного общества (например, лонгитудинальные исследования процессов перехода от тоталитаризма к авторитарно¬му и, затем, к демократическому политическому соз¬нанию в ряде развивающихся стран в рамках сравни¬тельно-исторического политико-психологического направления). С другой стороны, это чисто сравни¬тельные политико-психологические исследования, осуществляемые с помощью «метода срезов». Сюда относится анализ типов и видов политического сознания, существующих в разных обществах (например, сравнительные исследования такого рода в рамках кросс-культурного направления).
Динамика и характеристики разных этапов развития политического сознания обычно исследуются на всех доступных уровнях — массовом, групповом и ин¬дивидуальном, — что позволяет строить достаточно надежные прогнозы и оценивать вероятность конкретных вариантов модификации политических систем в исследуемых обществах. В целом, одним из ключевых в данном контексте является вопрос о связи политического сознания с функционированием политической системы.
Важным функциональным направлением изучения политического сознания является исследование его обыденных и теоретико-идеологизированных форм. Обыденное политическое сознание отличается целым рядом специфических свойств: содержательной диффузностью, размытостью, «смутностью», спутанностью и противоречивостью, отрывочностью, несистематизированностью, повышенной эмоциональностью, во многом случайностью образующих его компонентов, стихийностью становления и развития под влиянием бытовых представлений и суждений о политике в рам¬ках так называемого «житейского здравого смысла». Одновременно, оно характеризуется устойчивостью и особого рода инерционностью влияния на политическое поведение. Даже вступая в противоречие с параметра¬ми теоретического, идеологизированного политическо¬го сознания, обыденное политическое сознание может продолжать определять такое поведение.
В отличие от него, теоретико-идеологизированное политическое сознание исходит из строгих и строй¬ных представлений, представляющих собой целостную рациональную систему взглядов и суждений, опреде¬ленное мировоззрение, объясняющее окружающую человека политическую действительность на основе той или иной идеологической концепции и сводящее¬ся к расширенной экспликации идеологии на подлежа¬щие осознанию сферы жизни. Диалектика перехода тех или иных компонентов политического сознания из одной формы в другую представляет собой существен¬ный показатель социально-политического развития.
Подавляющее большинство конкретных исследова¬ний политического сознания носит прикладной, прак¬тически ориентированный характер и, в основном, направлено на обслуживание целей и интересов орга¬низованных в политическом отношении групп и сил. В первую очередь, они нацелены на изучение внутрен¬них, психологических причин и механизмов поведения электората. С другой стороны, она направлены на изу¬чение и политического отчуждения, на возможности увеличения политической поддержки и повышения уровня политического участия граждан. Ориентированы они и на анализ различных аспектов общественного мнения (важный эмпирический показатель полити¬ческого сознания) по тем или иным актуальным вопро¬сам в контексте взаимоотношений правящих сил и оп¬позиции, массового, а также групповых вариантов политического сознания — и организацией власти и управления в политической системе. Не менее важны¬ми являются исследования политического сознания в контексте его идеологической обработки с выходами на возможности управляющего воздействия на политиче¬ское сознание.

ПОЛИТИЧЕСКОЕ САМОСОЗНАНИЕ
Еще одно важнейшее понятие и стержневая кате¬гория политической психологии — политическое само¬сознание. В науке под политическим самосознанием принято понимать процесс и результат выработки от¬носительно устойчивой осознанной системы представ¬лений субъекта политических отношений о самом себе в социально-политическом плане, на основе которой субъект целенаправленно строит свои взаимоотноше¬ния с другими субъектами и объектами политики как внутри социально-политической системы, так и за ее пределами, и относится к самому себе. Это осознание себя в политике как самостоятельного деятеля, цело¬стная оценка своей роли, целей, интересов, идеалов и мотивов поведения.
Субъектом политического самосознания может выступать отдельная личность — тогда говорят об ин¬дивидуальном политическом самосознании как об осоз¬нании себя в качестве чувствующей, воспринимающей, мыслящей и сознательно действующей личности в по¬литике. Таким субъектом может быть и социальная группа. В данном случае, речь идет о групповом поли¬тическом самосознании, подразумевающем наличие в большей или меньшей степени идеологизированных концепций, касающихся коллективного осознания Цзуппой особенностей свойственного ей полити¬ческого восприятия, мышления, характера и направ¬ленности действий в соответствии с интересами и потребностями. Причем размер группы не имеет прак¬тического значения. В реальности встречаются проявления политического самосознания как в отношении малой группы — например, политическое сознание хотя бы родового клана, небольшой парламентской фракции или претендующей на власть политической клики, — так и в отношении большой социальной группы, нации или народности, социального слоя или класса.
Независимо от специфических особенностей субъ¬екта, в целом политическое самосознание включает три основных аспекта: когнитивный, эмоциональный и оценочно-волевой. Когнитивный аспект (политическое самосознание в самом узком, буквальном смысле, как набор осознанных объективных знаний о своем месте в политике) подразумевает наличие определенного информационного уровня, позволяющего сопоставить имеющуюся информацию об устройстве окружающей социально-политической среды с представлениями о собственной роли, возможностях и способностях субъ¬екта в этой среде. Так, в ходе политической социали¬зации формируется политическое самосознание от¬дельной личности: усваивая социально-политические знания нормативного характера, индивид сопоставля¬ет их с собственными возможностями влиять на поли¬тическую жизнь и уясняет, в частности, что эти возмож¬ности связаны с обретением права голоса и рядом иных атрибутов «политического гражданина». Соответствен¬но, для него когнитивный аспект политического само¬сознания включает знания относительно как минимум двух больших этапов собственного развития: до и по¬сле обретения соответствующего статуса. Соответст¬венно будет развиваться и политическое самосознание в целом,
Эмоциональный аспект политического самосозна¬ния выражается в определенном эмоционально окра¬шенном субъективном отношении к знанию своего объективного политического статуса. Последний мо¬жет устраивать или не устраивать, восприниматься как высокий или низкий, благоприятный или неблагопри¬ятный и т. п. С эмоциональным аспектом политическо¬го самосознания связаны такие явления, как поли¬тическое самоуважение (свойственное, например, представителям сил, господствующих в политической системе) или, напротив, политическое самоуничиже¬ние (отличающее обычно представителей смиривших¬ся со своим угнетением групп и слоев), политическое себялюбие (особенно проявляющееся на уровне инди-видуальных амбиций политических деятелей, стремя¬щихся к личной власти), и т. п.
Оценочно-волевой аспект политического самосоз¬нания тесно связан с эмоциональным и проявляется, прежде всего, в стремлении повысить политическую самооценку, завоевать политическое уважение, обрес¬ти или укрепить политическое влияние, авторитет, а в конечном счете — политическую власть. Это может проявляться в разных формах. На уровне индивидуаль¬ного субъекта политического самосознания — как борьба, например, за массовую поддержку того или иного кандидата на выборный пост. На групповом уровне — как те или иные лоббистские тенденции, свя¬занные с продвижением к власти своих представите¬лей. На социальном макро-уровне это может выра¬жаться в массовом стремлении, например, угнетенного социального слоя к социальной революции, радикаль¬но изменяющей его положение в социально-политиче¬ской системе.
В своей совокупности, три названных аспекта по¬литического самосознания образуют целостный поли¬тический образ самого себя, существующий, хотя и на разных уровнях развития, практически у всех реаль-ных или виртуальных, созданных идеологической про¬пагандой, субъектов социально-политической жизни. Такой образ представляет собой интегрированное со¬четание нескольких компонентов, включая реальное политическое представление о себе в настоящее вре¬мя; идеальное представление о том, каким субъект, по ого мнению, должен был бы стать и о том, какую роль он должен был бы играть в обществе в соответствии со своими способностями и возможностями; динами¬ческое представление о том, каким субъект намерен стать в относительно ближайшее время (своего рода социально-политическая программа-минимум по срав¬нению с предыдущей — скорее, программой-максимум) и др. Названные компоненты отражают степень развитости и детализированности политического само¬сознания, его развернутости в социально-политиче¬ском времени (включая исторические проекции в про¬шлое и будущее, представления об «исторической миссии» и т. п.) и пространстве (например, представ¬ления о масштабах возможной и желательной социаль¬но-политической экспансии влияния данного субъекта, скажем, наиболее откровенно выраженные в концепции «мировой революции» и известном лозун¬ге. «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»).
Политическое самосознание выступает как предпосылка и, в то же время, как следствие социально-этического взаимодействия. Это деятельностное, а не умозрительное политико-психологическое образова¬ние, что в свое время было четко выражено в извест¬ном политическом лозунге начала XX века в России:
«В борьбе обретешь ты право свое!», и полностью со¬ответствует известному положению о том, что права (в частности, политические) не даются — они завоевы¬ваются.
Генетические истоки формирования политическо¬го самосознания связаны с активной социально-поли¬тической деятельностью и социально-политическим общением субъекта политического самосознания с другими субъектами. На основе опыта, приобретае¬мого в ходе развертывания этих процессов, начинает действовать закон социально-политического сравне¬ния, постепенно ведущий к формированию тех или иных компонентов политического самосознания. Ста¬новление целостного политического самосознания, будучи в конечном счете обусловлено широким соци¬ально-культурным контекстом (в частности, уровнем политической культуры общества, развитостью поли¬тического сознания в целом и т. д.) протекает в об-стоятельствах широкого предметного, материально¬го или духовного обмена социально-политической деятельностью и ее продуктами между участниками социально-политического взаимодействия, в ходе которого субъект «смотрится, как в зеркало, в друго¬го человека» (К.Маркс} и тем самым формирует, раз-вивает, уточняет, корректирует свое политическое самосознание.
Социальное сравнение связано с действием меха¬низмов социально-политического противопоставления или, напротив, социально-политической идентифи¬кации. В первом случае политическое самосознание развивается по принципу «от противного», на основе противопоставления «Я» — «они» (в случае индивиду¬ального субъекта) или «мы» — «они» (в случае субъек¬та группового). Во втором случае развитие идет по про¬тивоположной схеме: «Я» — «мы». И обособление, и отождествление являются необходимыми, хотя и про¬тивоположно направленными сторонами процесса фор¬мирования политического самосознания.
За счет выделения и обособления себя от окру¬жающей социально-политической среды в ходе разви¬тия политического самосознания субъект формирует самостоятельное политическое мышление, обогащает политическое сознание в целом и вырабатывает собственное политическое мировоззрение в частности. Благодаря развитию политического самосознания он отде¬ляет себя как субъекта социально-политической дея¬тельности от самой этой деятельности и ее продуктов, сознательно направляет ее на достижение тех или иных целей, делает ее предметом воли и сознания. При наличии развитого политического самосознания поли¬тика становится концентрированным осуществлением воли того или иного субъекта политического самосоз¬нания, а при наличии нескольких субъектов превраща¬ется в арену столкновений и борьбы волевых устрем¬лений.
Политическое самосознание проявляется в поли¬тической практике прежде всего как осознанное и выраженное в эксплицитной легитимизированной форме политическое самоопределение или как выра¬женное стремление к нему, а также затем как стрем¬ление к реальной социально-политической независи-мости и автономности для реализации определившего себя политического самосознания — в виде стремле¬ния к политической суверенизации субъекта поли¬тического самосознания. Примером такого рода стал известный «парад суверенитетов», деклараций о поли¬тической и др. независимости ряда субъектов государственно-политического устройства СССР, а затем и России на рубеже 80—90-х гг. Политико-психологиче¬ской основой данного феномена было бурное разви¬тие политического самосознания и преодоление до-минировавшего прежде политического отчуждения. Последнее всегда является наиболее сильным препятствием на пути развития политического самосознания, что обычно используется в практике тоталитарных социально-политических систем, основывающихся на тотальной десубъективации и псевдообъективации по¬литики, когда монопольные права на занятия ею придаются лишь высшим эшелонам власти, а в предель¬ном выражении — одному лидеру (монарху, диктато¬ру и т. п.), персонифицирующему все политическое са¬мосознание данного общества (например, пресловутое «Государство — это я! » Людовика XIV), и получающего статус некоего надчеловеческого, объективного дейст¬вия, соответствующего «воле небес», «слову пророка» или «проявлению объективно-исторических законо¬мерностей» (хотя при этом, одновременно, может дек¬орироваться даже возрастание роли массового социальнo-политического субъекта).
Проблема развития адекватного политического самосознания на всех уровнях субъектов социально-политического действия является одной из централь¬ных в процессе перехода от тоталитарной к демокра¬тической социально-политической системе, на этапе становления правового государства и гражданского общества. Если в условиях тоталитаризма саморазви¬тие адекватного политического самосознания практи¬чески для всех потенциальных субъектов политики подменяется, по сути дела, принудительным формиро-ванием необходимых лишь для социально-политиче¬ской системы и жестко контролируемых ею отдельных элементов идеологизированного и потому не всегда адекватного действительности, предельно зависимого от такой системы политического самосознания, то демократическое общество нуждается в ином типе политического самосознания и неизбежно создает условия для его развития. Плюрализм в политической жизни создает условия для сосуществования разнооб¬разных вариантов ее осмысления. Получая возможно-сти активного самостоятельного участия в политике, ее субъекты на всех уровнях попадают в ситуацию необходимости ускоренного становления своего поли¬тического самосознания в соответствии со своими собственными подлинными интересами и потребно¬стями, различающимися в силу наличия различных форм собственности в обществе такого типа. После этого политические отношения превращаются в борь¬бу более и менее развитых политических самосозна¬нии, в которой побеждают те, кто быстрее и точнее осознает свои цели и овладевает политическими навы¬ками их достижения. Именно эти процессы лежат в основе бурной политизации общества, обычно сопро¬вождающей переход к демократии — они отражают обостренную реакцию людей (отдельных индивидов и целых групп), ранее лишенных собственного полити¬ческого самосознания, на реальное или предвосхищае¬мое обретение, во-первых, собственности, во-вторых, ь соответствии с ней, своих отдельных интересов и, в-третьих, на этой основе, независимого политического самосознания. Резкая политизация неизбежно связа¬на с конфликтами, условием минимизации которых является такой уровень развития политического само-сознания, который позволяет большинству субъектов осознать взаимозависимость реализации интересов каждого и, одновременно, общую зависимость в достижении этого от некоторого базисного состояния ста-бильности общества. Как правило, со временем это ста¬новится распространенным, и эйфория от обретения собственного политического самосознания сменяется привычной реализацией интересов на основе выраба-тывающихся демократических механизмов.

КОЛЛЕКТИВНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ О ПОЛИТИКЕ
Помимо политического сознания и самосознания, в политике играет огромную роль и то, что обычно называют иррациональным или бессознательным. Рас¬смотрим его роль на примере понятия «коллективное бессознательное». В широком смысле, это совокуп¬ность психических процессов, операций и состояний, не представленных в сознании индивидуального субъ¬екта политического поведения (или представленных с недостаточной степенью осознанности), но оказываю¬щих активное, а в некоторых ситуациях определяющее влияние на поведение значительных не структуриро¬ванных конгломератов людей (например, типа толпы). Прилагательное «коллективное» в данном сочетании не совпадает с традиционной трактовкой, принятой в оте¬чественной литературе и не только не связано с коллек¬тивом как сообществом сознательных индивидов, а прямо противоречит этому. Коллективное бессозна¬тельное вызывает специфические формы поведения, обычно именуемые, для избегания путаницы, стихий¬ным, «внеколлективным (массовым) поведением».
История понятия достаточно интересна. Термин «коллективное бессознательное» был введен в начале века последователем 3. Фрейда К. Юнгом для обозна¬чения особого класса психических явлений, которые, в отличие от индивидуального (личного) бессозна¬тельного, являются носителями опыта филогенетиче¬ского развития человечества. Главным содержанием коллективного бессознательного для Юнга были ар¬хетипы — всеобщие априорные схемы поведения, наполняющиеся конкретным содержанием в реальной жизни человека; особого рода надличностные (видовые, групповые) способы восприятия и реагирования на происходящее вокруг человека, определяющие схожесть поведения людей, относящихся к некоторому «коллективу» филогенетического толка (например, к — одному этносу).     
В политической психологии трактовка коллективно¬го бессознательного дополняется введенным Э. Дюркгеймом в конце XIX века понятием «коллективные пред¬ставления», обозначающим неосознаваемую в силу привычности, автоматизированности совокупность зна¬ний, мнений, норм поведения, сложившихся в социаль¬ном опыте у членов социальных групп и общностей. Подобные представления, подавляя индивидуальное сознание людей, могут вызывать стереотипные реакции, которые В.М. Бехтерев считал предметом «коллективной рефлексологии», специальной отрасли социальной и по¬литической психологии, связанной с феноменами типа поведения толпы на митинге, массовыми истериями, паникой и т. п.
Структурно в рамках коллективного бессознатель¬ного выделяются коллективные эмоции, чувства, на¬строения, мнения, знания, оценки и суждения. Доми¬нирующие роль играют эмоциональные компоненты. Рациональные элементы существуют в составе коллек¬тивного бессознательного лишь в виде устоявшихся стереотипов, традиционных воззрений и верований, играющих подчиненную, во многом обслуживающую роль по отношению к иррациональным моментам.
Коллективное бессознательное проявляется в массовом поведении двух различающихся видов, Пер¬вый вид массового поведения сводится к однородным единообразным оценкам и действиям, соединяющим индивидов в достаточно целостную монолитную мас¬су на основе общего для всех ее членов коллективного бессознательного. Обычно это происходит в результа¬те заражения значительного числа людей сходными эмоциональными состояниями и массовыми настрое¬ниями — например, толпа фанатиков, охваченная еди¬ным порывом экстаза при виде своего лидера, сканди¬рующая приветствия в его адрес, лозунги и т. п.
Второй вид массового поведения, в котором важ¬ную роль играет коллективное бессознательное, на¬против, связан с такими обстоятельствами, при ко¬торых эмоциональные потрясения не соединяют, а разобщают людей. Тогда в действие вступают не об¬щие, а различные, но одинаковые для значительного числа людей поведенческие механизмы, и возникает поведение, главным содержанием которого являются спонтанные однородные реакции больших множеств людей на критические («пограничные») ситуации, возникающие объективно и внезапно. К таким ситуациям наравне со стихийными бедствиями относятся вой¬ны, революции и т. п. Основными характеристиками подобных обстоятельств являются их непредсказуе¬мость, непривычность и новизна. В силу данных осо¬бенностей, индивидуальный опыт человека отказыва¬ется адекватно оценить и отреагировать на ситуации такого типа, и тогда индивидам приходится опираться только на подсказываемые коллективным бессозна¬тельным, апробированные массовым биологическим или социальным опытом способы индивидуального поведения. Примером такого рода реакций является паника.
Поступки людей, вовлеченных во власть коллектив¬ного бессознательного, неизбежно становятся ирра¬циональными. Рациональное сознание под влиянием коллективного бессознательного отключается, падает интеллект, снижается критичность по отношению к своим действиям. Стремительно исчезает практически всякая индивидуальная ответственность за свои поступ¬ки. Парализуется механизм принятия личных решений. Коллективное бессознательное усредняет, нивелирует личность — так, толпа всегда стоит за среднего, «про¬стого» человека в его самом бессмысленном виде. Одновременно, коллективное бессознательное пробу¬ждает самые примитивные и неуправляемые самим че¬ловеком, однако поддающиеся манипуляции извне ин¬стинкты людей.
Коллективное бессознательное может быть опорой в том случае, когда оно стимулирует политическое единство больших масс людей, воодушевленных, на¬пример, истерической верой в харизматического ли¬дера или, скажем, сплоченных необъяснимой враж¬дебностью в отношении предполагаемых виновников тех или иных отрицательных событий. В этих случаях коллективное бессознательное может выступать в ка¬честве основы организованного политического пове¬дения.
Это используется в практике манипулятивного воздействия на значительные массы людей — например, на митингах. Напротив, коллективное бессозна¬тельное крайне опасно в тех случаях, когда разрушает социально-организованные формы поведения и противопоставляется политике: «В отношениях между слабым правительством и бунтарски настроенным народом Наступает момент, когда каждый акт власти доводит массы до отчаяния, а каждый отказ со стороны власти действовать вызывает презрение по ее адресу» . В таких случаях доминирует хаотичное псевдо-политическое поведение, ведущее к социально-по¬литической деструкции и требующее затем значитель¬ного времени для ликвидации своих разрушительных последствий.
В целом же коллективное бессознательное играло значительную роль на прежних этапах развития чело¬вечества. В современном цивилизованном обществе его значение снижается, проявляясь лишь в кризисных, экстремальных ситуациях, когда резко падает роль элементов сознательной регуляции политического по¬ведения. В обычной жизни стабильной социально-политической системы коллективное бессознательное проявляется лишь в весьма стертых формах обыденно¬го сознания. В отличие от развитых стран, роль коллек¬тивного бессознательного до сих пор достаточно высо¬ка в «третьем мире».

ПОЛИТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА
Политическая культура часто рассматривается как основа всей политической деятельности или, по край¬ней мере, как фактор, определяющий характер, особен¬ности и уровень развития политической деятельности. Содержание понятия «политическая культура» вклю¬чает исторический опыт, память социальных общностей и отдельных индивидов в сфере политики, их ориента¬ции, навыки, влияющие на политическое поведение. Этот опыт содержит в обобщенном, преобразованном виде впечатлений и предпочтений в сфере внешней и внутренней политики.
История понятия начинается с 1956 г. Именно то¬гда термин «политическая культура» был введен в нау¬ку американским политологом Г. Алмондом. В его пони¬мании, это особый тип ориентации на политическое действие, отражающий специфику той или иной поли¬тической системы. С одной стороны, политическая культура является частью общей культуры общества. С другой стороны, она связана с определенной поли¬тической системой.
Наиболее известное исследование политической культуры было предпринято в классической работе Г. Алмонда и С. Вербы. Они определяли ее как «субъективный поток политики, который наделяет значени¬ем политические решения, упорядочивает институты и придает социальный смысл индивидуальным действи¬ям» . В другом месте, С. Верба в соавторстве с психо-логом Л. Паем писали еще более прямо: «Когда мы гово¬рим о политической культуре общества, мы имеем в виду политическую систему, интернализованную в знании, чувствах и оценках его членов» . В конечном счете, понятие «политическая культура» оказалось на¬столько удобным, что в результате многих исследова¬ний сложилось масса ее определений.
Определения политической культуры делятся на 4 основные группы. Во-первьгх, психологические опре¬деления. Политическая культура рассматривается в них как набор ориентации на политические объекты. Во-вmopых, определения обобщенные. В них политическая культура понимается и как установка, и как поведен¬ческие акты. В-третьих, объективные политические определения. Культура обозначает в них объекты вла¬сти, санкционирующие поведение участников, прием¬лемое для данной системы. Особенности системы здесь важнее, чем состояния индивидов. В-четвертых, эври¬стические определения. Политическая культура рас¬сматривается как гипотетический конструкт, создан¬ный в аналитических целях.
Структурно, политическая культура представляет¬ся в виде трех уровней:
1) познавательной ориентации, включающей зна¬ния о политической системе, составляющих ее ролях, носителях этих ролей и особенностях функционирования системы;
2) эмоциональной ориентации, отражающей чув¬ства по отношению к политической системе, ее функциям, участникам и их деятельности;
3) оценочной ориентации, выражающей личное отношение человека к политической системе и ее составляющим.
Детальный анализ элементов политической культу¬ры предполагает выделение важнейших культурных тенденций и их операционализацию, что необходимо для эмпирического исследования различных ее типов. Вслед за классиками изучения политической культуры Г. Алмондом и С. Вербой, политическая психология ис¬пользует следующую базовую схему элементов полити¬ческой культуры: субъект — установка — действие — объект.
Субъектом политической культуры может быть индивид, группа, партия, регион, население страны в целом и т. д. Среди объектов, на которые направлена установка, принято выделять политическую систему в целом, текущий политический процесс, политический режим, отдельные партии, политических лидеров, по¬литические ценности, наконец, самого субъекта.
Важнейшей характеристикой политической куль¬туры конкретного общества является степень ее гомо¬генности. Неоднородность допускает существование ряда субкультур и даже контркультур в рамках (или наряду) с господствующей политической культурой. Однородность категорически препятствует этому, слу¬жа основой для тоталитаризма.
Политическая культура — динамичный и, одно¬временно достаточно инерционный феномен. Она раз¬вивается вместе со своими носителями, индивидами и политическими общностями, Политический опыт при передаче от поколения к поколению подвергается внешним воздействиям, которые либо укрепляют ос¬новы сложившейся политической культуры, либо ви¬доизменяют ее. К таким воздействиям относятся ряд моментов. Во-первых, это динамика отношений в сфе¬ре производства и потребления, что ведет к пере¬стройке социальной структуры, потребностей и инте¬ресов социальных групп. Во-вторых, обретение нового исторического опыта. Опыт передается следующим поколениям не в чистом, а превращенном виде. Транс¬формация первичного опыта происходит через закре¬пляющие его идеологические представления, нормы и ценности, а также за счет личных особенностей тех, кто передает этот опыт. Важнейшим средством кон¬сервации устоявшихся элементов политической куль¬туры являются традиции.
Межпоколенческую передачу политической куль¬туры можно представить как процесс закрепления в сознании граждан определенной системы ориентации на соответствующие ценности, нормы и образцы по-литического поведения, в рамках которой существует более устойчивое ядро, обеспечивающее преемственность политической культуры, и менее устойчивые, изменяющиеся ориентации. Необходимым условием существенных преобразований политической культуры является накопление в обществе мощных изменений, воздействие которых на сознание людей способно пре¬одолеть их сопротивление внедрению новых образцов и норм политического поведения. Политическое созна¬ние является одной из форм реализации политической культуры, наряду с неосознанными реакциями ориен-тировочного порядка и импульсивными поведенчески¬ми актами.
К факторам, формирующим политическую куль¬туру, относятся внешнее окружение страны или обще¬ства, а также определенные события их внутренней жизни. Среди прочих факторов выделим традиции и ритуалы, а также действующие политические институ¬ты. К последним относятся государство, армия, цер¬ковь, деловые круги, университеты, средства массовой информации и т. д.
Ценность понятия «политическая культура» состо¬ит в том, что оно позволяет выявить глубинные причи¬ны специфики политического поведения различных социальных общностей и индивидов при близких ус¬ловиях их существования.
Поведение — это способ существования культуры, без которого она невозможна. Но воплощенная в пове¬дении культура является еще и отношением к анало¬гичным воплощениям другого индивида или группы. В политике это и есть отношения власти, господства-подчинения, конфликта или согласия, совместных дей¬ствий и др. Соответственно, при объяснении полити-ческого поведения различных субъектов политики необходимо учитывать специфику их политической культуры. Информация о политическом поведении тех или иных участников политики при соответствующей аналитической обработке может быть использована как индикатор их политической культуры для харак¬теристики ее содержания, структуры и т. д.
Известны разные типы политической культуры. Еще Г. Алмонд и С. Верба на основании первых работ выделили три основных и несколько смешанных типов. Первый чистый тип — патриархальный. Такая сис¬тема единовластно управляется вождями и характе¬ризуется полным отсутствием у граждан какого-либо интереса к политической системе и требует от них сплошного подчинения.
Второй чистый тип — подданический. Он отлича¬ется сильной ориентацией граждан на политическую систему и слабой степенью их личного участия в поли¬тике. Он сформировался в условиях феодального обще¬ства с выраженной иерархичностью отношений меж¬ду разными уровнями политической системы, Нижестоящие подданные согласно традиции должны с почтением относиться к своему сеньору. «Почитательная» модель отношений до сих пор ощущается во многих политических культурах. Отметим, что почти-тельность к лидеру в данной культуре может сочетать¬ся и с высоким гражданским сознанием и личным уча¬стием.
Третий чистый тип — активистский. Он отлича¬ется стремлением граждан играть существенную роль в политических делах и их компетентностью в делах государства, что предполагает и высокий интерес, и позитивное, активное отношение к политике.
В реальности чистые типы практически не встре¬чаются. Их сочетания дают различные смешанные типы: патриархально-подданический, поддан ически-активистский и др. Один из таких смешанных типов, получивший название «гражданской культуры», пре¬тендует на роль основного и часто упоминается в их ряду как четвертый основной тип.

ПОЛИТИЧЕСКИЙ ПСИХИКА
За неимением лучшего, мы используем здесь пока еще не общепринятое понятие «политической психики» для определения политико-психологических особенно¬стей основных психических функций и процессов. Если не вдаваться в совсем уж глубинные психологические детали, в достаточно общем политико-психологическом виде, человеческая психика может быть представлена как состоящая из четырех основных блоков. Во-первых блок политического восприятия — восприятия полити¬ки как таковой и, в частности, восприятие политической информации. Во-вторых, блок политического мышле¬ния — переработки воспринятой политической инфор¬мации, ее осмысления и принятия политического реше¬ния. В-третьих, блок политических эмоций, чувств и аффектов — эмоционального оценивания выводов по¬литического мышления. Четвертым, итоговым, и уже выходящим за пределы собственно психики, является блок политического поведения —конкретных действий, основанных на воспринятой, переработанной и оценен¬ной информации. Рассмотрим вкратце эти основные блоки с учетом того, что подробно они будут рассматри¬ваться в последующих главах книги.
1. Политическое восприятие. Еще в 20-е — 30-е годы, в многочисленных экспериментальных исследо¬ваниях американской психологической школы «New Look» было однозначно доказано: наше восприятие зависит от установок и стереотипов нашего сознания, а в политическом аспекте — от политического созна¬ния, самосознания и политической культуры. Причем проявляется это влияние на неосознанном уровне. Наложите друг на друга контурные изображения ав¬томобиля и лошади, а потом покажите этот внешне бессмысленный набор линий американцам и мекси¬канцам. Абсолютное большинство американцев уве¬ренно видят в этом наборе автомобиль. Не меньшее количество мексиканцев — мустанга. Сделайте то же самое с изображением автомата Калашникова и скрип¬ки. Большинство палестинцев (чеченцев, афганцев — любой воюющей общности) увидят только автомат Калашникова. Напротив, большинство европейцев увидят скрипку, и ничего больше.
Человеческое восприятие избирательно, селектив-но. Соответственно, избирательно и политическое восприятие. Такая избирательность формируется в процессе политической социализации — «врастания» подрастающих поколений во взрослый, политический мир. Сформировавшись, эти особенности восприятия оказываются связанными с политической культурой, политическим сознанием и самосознанием, а также с Другими психическими функциями и процессами.
2. Политическое мышление — это форма созна¬тельного продуктивного отражения человеком процес¬сов и явлений окружающей политической реальности в виде суждений, выводов, решений и умозаключений. Системообразующей функцией политического мыш¬ления является отражение политической реальности как особой деятельности. Политическое мышление включает в себя не только когнитивные, но и эмоцио¬нально-оценочные механизмы, имеющие собственный онтологический статус. Принципиально важной особенностью именно политического мышления является его крайняя нелогичность, а часто просто откровенная алогичность.
Еще в XIX веке Л. Кэррол блестяще подметил: «Об¬щество было бы в гораздо меньшей степени подверже¬но панике и другим пагубным заблуждениям, а поли¬тическая жизнь выглядела совсем иначе, если бы аргументы (пусть даже не все, а хотя бы большинство), широко распространенные во всем мире, были пра¬вильными... На одну здравую пару посылок (под здра¬вой я понимаю пару посылок, из которых, рассуждая логически, можно вывести заключение), встретившую¬ся вам при чтении газеты или журнала, приходится по крайней мере пять пар, из которых вообще нельзя вы¬вести никаких заключений. Кроме того, даже исходя из здравых посылок, автор приходит к правильному за¬ключению лишь в одном случае, в десяти же он выво¬дит из правильных посылок неверное заключение» .
Рассматривая политическое мышление, М. Вебер отмечал «повсеместное использование терминов, кото¬рым крайне трудно придать определенный смысл», и даже таких, «которые вообще не допускают анализа». Анализируя общественно-политические дискуссии в послереволюционной России, логик С.И. Поварнин де¬лал однозначный вывод о слабой логике политического мышления на всех стадиях — начиная от операций с понятиями, кончая связями суждений с умозаключе¬ниями. Специальный анализ современного политиче-ского мышления в России был осуществлен в 90-е гг. под нашим руководством А.А. Хвостовым .
Содержание политического мышления определя¬ется не столько логическими механизмами, сколько установками, целями и ценностями, определяемыми политическим сознанием и политической культурой. С другой стороны, политическое мышление опериру¬ет не только знаковыми моделями, сколько перцептив¬ными категориями (образами, мифами, верованиями и т.п.), что в свою очередь влияет на политическую культуру и политическое сознание в целом.
3. Политические эмоции — это форма чувственно¬го, обычно неосознанного, но достаточно продуктивно¬го отражения человеком процессов и явлений окружаю¬щей политической реальности в виде аффективных оценок и реакций. В политической психике трудно пе¬реоценить аффективный, эмоциональный момент. Еще в 1954 г. К. Левин на основе многочисленных фактов констатировал, что подверженность познавательного материала влиянию эмоций определяется его структу¬рированностью: чем более «расплывчатым» является поле восприятия, тем больше его подверженность влия¬нию эмоций. По мнению Я. Рейковского, «отношения между политическими событиями, причинные связи между факторами идеологической, социальной, эконо¬мической природы настолько сложны, что постижение их в целом превышает возможности дилетанта... Такое положение способствует доминирующему эмоциональ¬ному отношению к тем или иным событиям» .
Главной особенностью политической психики в целом является ее глубокая инерционность. Рассмот¬рим силу и влияние ее действия на наиболее понятном и очевидном примере инерции мышления (хотя все сказанное будет относиться и к политическому воспри¬ятию, и к политическим эмоциям, и к политическим действиям).
Инерция психики в политике — от лат. inertia, оз¬начающего неподвижность, бездеятельность. Это свой¬ство психики, во-первых, сохранять свое состояние покоя или прямолинейного равномерного движения до тех пор, пока какая-либо внешняя причина (явление, процесс, ситуация) не выведет его из этого состояния. Во-вторых, это способность приобретать под действи¬ем какой-либо конечной внешней причины определен¬ное конечное ускорение и продолжать реагировать на эту причину даже в том случае, когда ее реальное влия¬ние исчезло.
Инерция восприятия и мышления проявляется в жесткости, ригидности и стереотипизированности внутри— или внешнеполитического курса, в нежела-нии и невозможности сменить систему взглядов и оце¬нок происходящих событий, изменить направленность и характер политических действий, отказаться от уже принятого однозначного решения и самого привычно¬го механизма принятия политических решений. В по¬литическом выражении инерция мышления, связанная с его жесткостью, ригидностью является одним из имманентных свойств тоталитаризма как в его социально-политическом (монополизм принятия политиче¬ских решений), так и социально-психологическом (свойство мышления и особенность сознания особого типа личности, порождаемой тоталитарным и авторитарным обществами — так называемой «авторитарной лично¬сти») выражениях.
Инерция мышления в политической психологии рассматривается как одна из основных детерминант так называемого «старого» политического мышления. В отличие от него, любое «новое» политическое мышле¬ние уже по определению направлено на преодоление всякой инерции мышления и опирается на гибкость, инициативность и творчество, как на свои центральные политико-психологические характеристики, проявляю¬щиеся в принципиально иных способах принятия по¬литических решений и их практической реализации.
На практике, инерция мышления наиболее демон¬стративно проявляется в феномене так называемой «эскалации ситуации» или «эскалации упрямства (упорства)». Суть данного феномена заключается в соз¬дании таких ситуаций, когда изначально (возможно, неосознанно) принимается ошибочное решение, влеку¬щее за собой определенные потери (материальные, политические, нравственные и т. п.). Однако, несмотря на то, что ошибочность решения довольно скоро стано¬вится очевидной, принятый курс действий продолжает осуществляться (с дальнейшими потерями) вместо его кардинального пересмотра и изменения. Упорное сле¬дование ошибочному решению и составляет «эскала¬цию ситуации», то есть упрямое наращивание ущерба. Примерами эскалации такого рода могут служить вой¬на СССР в Афганистане, на прекращение которой по¬требовалось 9 лет; «борьбы с Б. Ельциным» в действиях центрального советского руководства в период 1987— 1991 гг. и т. д.
Данный феномен имеет подчас как объективные, так и, чаще, исключительно субъективные составляю¬щие. К основным субъективным детерминантам и закономерностям инерции мышления (а также воспри¬ятия, оценок и, в итоге, действий) относятся, во-пер¬вых, доминирующая тенденция как-то компенсировать потери (в том числе и явно безвозвратные), понесен¬ные в результате ошибочно принятого решения. Это стремление «отыграться», особенно ярко проявляю¬щееся, когда речь идет о материальных потерях (на-пример, феномен германского реваншизма за пораже¬ние и территориальный ущерб в итоге Первой мировой войны, что, как известно, в конечном счете привело к новому поражению и новому всплеску реваншизма), однако касающееся и стремления к компенсации поли¬тического, нравственного ущерба (например, в этом долгие годы проявлялась одна из детерминант полити¬ки Китая, сводящаяся к стремлению любой ценой «со¬хранить лицо»). Во-вторых, это стремление уйти от необходимости признания ошибок, заставляющее по-литиков, принявших изначально ошибочное решение, вкладывать новые усилия и средства в продолжение начатого курса вместо радикального его изменения. В-третьих, инерция связана с тем, что чем более об¬щественно известно (распропагандировано) и значи¬мо принятое решение, каким бы ошибочным оно ни было, тем сильнее тенденция продолжать его реализа¬цию. В-четвертых, такая инерция усугубляется про¬блемой вероятной конкретной ответственности опре¬деленных лиц: чем выше возможная ответственность и жестче санкции за совершенную ошибку, тем упор¬нее их стремление продолжать ошибочную линию, надеясь на что-то, избавляющее от ответственности. Например, этому соответствовало поведение Гитлера на последнем этапе Второй мировой войны, когда ошибочность курса стала очевидной, однако прекра¬тить его осуществление было невозможно. В-пятых, инерция связана с искаженным восприятием инфор¬мации: стремление любой ценой оправдать ошибочный курс создает своего рода фильтр для восприятия аде¬кватной информации, пропускающий все более или менее позитивное для принятого курса, «подтвер-ждающее» этот курс, и отсеивающий то, что заставля¬ет усомниться в нем. Примером такого рода является прямая фильтрация информации о намерениях Герма¬нии в 1940—1941 гг., которая осуществлялась в соответ¬ствии с избранным Сталиным и его окружением кур¬сом в отношениях с гитлеровским режимом. В-шестых, инерция поддерживается и усугубляется временем: чем дольше продолжается ошибочная линия, тем труднее оказывается ее радикально изменить, ибо для ее реали¬зации уже созданы как объективные, организационные, так и субъективные, психологические условия — изменен способ социально-политической организации, сформировано новое сознание людей и т. д.
Инерция психики в политике может проявляться на разных уровнях. На индивидуальном она выступает как особенность взглядов и оценок отдельного по¬литического деятеля и оказывает серьезное влияние лишь в случае наделения этого деятеля значительной полнотой личной власти и минимизации контроля за принятием политических решений.
На групповом уровне такая инерция проявляется в виде известного в мировой литературе «групп-мышления» («groupthinking») сравнительно небольших группировок, причастных к принятию политических решений. В его основе лежат явления группового кон¬формизма, особенно ярко проявляющееся при наличии в группе сильного лидера; стремление поддерживать принятое большинством решение, даже если отдель¬ные члены группы с ним не согласны; тенденция иг¬норировать информацию и мнения, не разделяемые группой; склонность отвергать или исключать членов группы, несогласных с общим мнением и т. д. Класси¬ческими примерами «групп-мышления» считаются ис¬торически важные, но, в итоге, ошибочные решения, начиная, скажем, от мюнхенских соглашений до реше¬ний администрации США о вторжении на Кубу и во Вьетнам и т. д.
На еще более обобщенном уровне речь идет об инерции психики социальных классов и слоев, этни¬ческих групп или общества в целом. Здесь инерция выступает как одно из главных проявлений тоталита¬ризма и авторитаризма.

ПОЛИТИЧЕСКИЕ УСТАНОВКИ И СТЕРЕОТИПЫ
Огромную роль в формировании политического мышления играют политические установки и стерео¬типы. Понятие «установка» относится к наиболее слож¬ным и размытым в политической психологии. В общем виде, это предготовность субъекта реагировать тем или иным конкретным способом на то или иное политиче¬ское событие или явление. Установка — это внутрен¬нее качество субъекта политики, базирующееся на его предшествующем опыте и политической культуре. Го¬раздо более ясным и разработанным является понятие «политического стереотипа».
Понятие «стереотип» происходит отдух греческих слов: stereos (твердый) + typos (отпечаток). Политоло¬гическая трактовка стереотипа исходит из синтеза двух его общепринятых значений. Во-первых, в полиграфии стереотип — монолитная печатная форма-копия с на¬бора или клише, используемая при печатании многотиражных и повторных изданий. Во-вторых, в физиоло¬гии и психологии динамический стереотип — форма целостной деятельности мозга, отражающаяся в соз¬нании и поведении в виде фиксированного (стереотип¬ного) порядка условно-рефлекторных действий. На стыке этих значений появилось понятие стереотипа социального, определяющего понимание стереотипа в политике.
С политико-психологической точки зрения, сте¬реотип —стандартизированный, схематизированный, упрощенный и уплощенный, обычно эмоционально окрашенный образ какого-либо социально-политиче-ского объекта (явления, процесса), обладающий зна¬чительной устойчивостью, но фиксирующий в себе лишь некоторые, иногда несущественные его черты. Иногда определяется как неточное, иррациональное, чрезмерно общее представление. В широком смысле, это традиционный, привычный канон мысли, воспри¬ятия и поведения, шаблонная манера поведения, спо¬соб осуществления действий в определенной после¬довательности, единообразие, тождество, инерция мышления, косность, ригидность и т. п.
Исторически, базовое понимание стереотипа для политической психологии впервые было введено аме¬риканским исследователем средств массовой инфор¬мации У. Липпманом в 1922 г. для обозначения расп-ространенных в общественном мнении предвзятых представлений о членах разнообразных национально-этнических, социально-политических и профессиональ¬ных групп. Стереотипизированные формы мнений и суждений по социально-политическим вопросам трак¬товались им как своего рода «выжимки» из господ¬ствующего свода общепринятых морально-нравствен¬ных правил доминирующей социальной философии и потока достаточно тенденциозной политической пропа¬ганды и агитации.
Стереотипы имеют важное значение в процессе оценки человеком социально-политических явлений и процессов, но играют двойственную, как позитивную, так и негативную роль. С одной стороны, стереотипы «экономичны» для сознания и поведения, они содей¬ствуют известному «сокращению» процесса познания и понимания происходящего в мире и вокруг человека, а также принятию необходимых решений. Не спо¬собствуя точности и аналитичности познания, они ускоряют возможности поведенческой реакции на основе, прежде всего, эмоционального принятия или непринятия информации, ее «попадания» или «непо¬падания» в жестко определенные рамки стереотипа. В повседневной жизни человек, как правило, лишен возможности подвергать критическому сомнению «ус¬тои жизни» — традиции, нормы, ценности, правила социально-политического поведения и т. п. Он не рас-полагает также полной информацией о событиях, по которым ему приходится высказывать собственное мнение и оценку. Поэтому в обыденной действитель-ности люди часто и поступают шаблонно, в соответст¬вии со сложившимися стереотипами— последние помогают ориентироваться в тех обстоятельствах, ко¬торые могут обойтись без специальной аналитической, мыслительной работы и не требуют особо ответствен¬ного индивидуального решения. Психика человека экономична — в этом отношении стереотип представ¬ляет собой своего рода «фиксированный момент», ста¬билизатор не могущей продолжаться непрерывно в шаблонных условиях мыслительно-аналитической деятельности.
С другой стороны, упрощая процесс социально-политического познания, стереотипы ведут к по¬строению достаточно примитивного и плоскостного политического сознания — как правило, на основе многочисленных предубеждений, что подчас редуци¬рует социально-политическое поведение до набора простейших, часто неадекватных эмоциональных ре¬акций. Безотчетные стандарты поведения играют не¬гативную роль в ситуациях, где нужны полная и объ¬ективная информация, аналитическая ее оценка, принятие самостоятельного решения, осуществление сложного социально-политического выбора. За счет этого в массовом сознании обычно и складываются стереотипы, способствующие возникновению и за¬креплению предубеждений, неприязни к нововведе¬ниям, к самостоятельному мышлению и т. п.
В частности, это является большой проблемой прежде всего для межнациональных отношений, в сфере которых широко распространены этнические стереотипы, строящиеся на основе ограниченной ин¬формации об отдельных представителях той или иной этнической группы и ведущие к предвзятым выводам и заключениям относительно всей группы, к неадек-ватному поведению в отношении нее.
Известны два основных истока формирования сте¬реотипов. С одной стороны, это достаточно ограничен¬ный индивидуальный или групповой прошлый опыт и ограниченная информация, которыми располагают люди в повседневной обыденной жизни, а также неко¬торые специфические явления, возникающие в сфере межличностного общения и взаимодействия — субъек-тивная избирательность, влияние установок, слухов, эффектов «ореола», первичности, новизны и т. п. Отсю¬да второстепенность, случайность некоторых аспектов стереотипов. В этом отношении стереотипы представ¬ляют собой аккумулированные сгустки разрозненного индивидуального и группового опыта, отражающие относительно общие, повторяющиеся в нем свойства и особенности социально-политических явлений. Оче¬видная информационно-аналитическая недостаточ¬ность данного опыта является как бы вынужденной, необходимой основой для формирования и использо¬вания стереотипа, а также служит истоком их эмоцио¬нально-чувственного, «жизненного» насыщения.
С другой стороны, важным источником формирова¬ния стереотипа является целенаправленная деятель¬ность средств массовой информации и политической пропаганды. Законы массовой коммуникации требуют усредненно-обобщенного, стереотипизированного об¬щения: сам акт трансляции, например, некой политиче¬ской идеи на массовое сознание возможен только в фор¬ме определенных стереотипов. Процесс тиражирования социально-политической информации, имеющий целью вызвать в сознании и политическом поведении людей сколько-нибудь однородную, стереотипную реакцию, возможен только посредством использования информа¬ционных стереотипов, вызывающих, в свою очередь, соответствующие психологические и поведенческие стереотипы у реципиентов.
С точки зрения внутреннего строения, стереотип представляет собой сложное, интегрированное образо¬вание, включающее единство двух основных элементов:  знаний (когнитивно-информационный компонент) и отношений (эмоционально-чувственный и оценочный компоненты). Ряд стереотипов, кроме того, несут в себе непосредственно действенный компонент в виде мотивационного побуждения к немедленной, непо¬средственной поведенческой реакции. Как правило, доминирующими в структуре стереотипа являются эмоционально-чувственные и оценочные составляю¬щее, диктующие определенное отношение к социально-политическим явлениям (например, стереотип «дружественного народа» никто никогда не спутает со стереотипом «правящей клики», «империю зла» — с «оплотом демократии» и т. д.). Когнитивные составляю¬щие стереотипа обычно отличаются тем, что информа-ция, на которой основаны последние, соотносится не с соответствующим объектом, а, главным образом, с другими знаниями, наличие которых предполагается у человека, но которые, в свою очередь, скорее всего оказываются ложными. Например, информационные составляющие стереотипа «типичного представителя» той или иной национально-этнической группы требу¬ют соотнесения не с тем знанием, которое получает человек, знакомясь с реальным представителем этой группы, а с тем абстрактным знанием «о них вообще», которое заложено многими предыдущими стереотипа¬ми. Таким образом, степень истинности информации, которую выносит человек из стереотипа, прямо пропор¬циональна глубине и точности его личных познаний в данной сфере. Основу существования и распростране¬ния стереотипов в принципе составляет дефицит на¬дежных, проверенных знаний из соответствующих об¬ластей социально-политической жизни.
Обычно структура стереотипа включает центр, «стержень» и «периферию». Как правило, в центре такого образа располагаются один-два наиболее замет¬ных, ярких, эмоционально воспринимаемых признака (например, для этно-политических стереотипов это чер¬ты внешности — цвет кожи, форма глаз, размер носа, цвет волос, или одежды (тюбетейка, халат, кепи-«аэродром»); для социально-политических — символы: флаг, герб, значок, отлитый в лозунг девиз, афоризм, про¬граммная фраза, с которыми напрямую связывается «периферия» — те или иные черты характера и пове¬дения (стереотип человека), свойства явления, истоки и последствия события или процесса.
Механизм действия стереотипа заключается в том, что «узнавая» по внешним приметам в реальной жизни объект или явление, люди автоматически до¬мысливают, добавляя в своем восприятии в отношении них те характеристики «периферии», которые им навязываются (услужливо «подсказываются») усто¬явшимся стереотипом. После этого следует вывод, определяющий социально-политическое поведение человека. Например, увидев субъекта определенной наружности, легко «вспоминается» манера поведения похожих личностей, скажем, на рынке, что ведет к «естественному» заключению: с ним надо «держать ухо востро». В социально-политическом отношении избирательные кампании в СССР 1989—1990 гг. отчет¬ливо показали: достаточно кандидату было произнести своего рода «пароль», предъявить некий «опознава¬тельный знак» в виде слова «демократ» или некоторых других ключевых для данного стереотипа слов (а под¬час обходилось и без слов — достаточно было, скажем, появиться в майке с надписью «Вся власть советам!», «Перестройка» и т. п.), как почти автоматически вызы¬валось решение электората голосовать за данного кан¬дидата. И наоборот: близость к официальным структу¬рам и наличие соответствующих признаков приводили в действие стереотипы «стагната» и «партократа», га¬рантируя отрицательное голосование.
Стереотипы представляют собой мощнейшее сред¬ство манипулирования сознанием отдельных инди¬видов, групп и масс в политике. С этой точки зрения, содержательно стереотип можно определить как посто¬янно декларирующиеся и навязывающиеся людям стандартные единообразные способы осмысления и подходы к социально-политическим явлениям, объек¬там и проблемам, как общественно-политические кано¬ны и «истины» — нормы, ценности и эталонные образ¬цы политического поведения, постоянно повторяемые и используемые политической элитой, поддерживае¬мые и распространяемые массовыми информационно-пропагандистскими средствами, подкрепляемые кара¬тельными органами в целях удержания основной массы членов общества в единообразном нормативно-послуш¬ном состоянии. В содержательном отношении, совокуп¬ность подобных стереотипов составляет идеологию или идейно-политическую основу данного общества. Со¬гласно манипулятивно-идеологической точки зрения, стереотипы делятся на «истинные» (обычно, «наши») и «ложные» (как правило, «не наши», поддерживающие противоположно ориентированную в идеологическом отношении социально-политическую систему).
Всякая социально-политическая система создает набор определенных стереотипов, следование которым необходимо для успешного функционирования данной системы. Обычно они существуют и поддерживаются на трех основных уровнях. Во-первых, стереотипы индивидуального политического сознания и поведения, под¬крепляемые стереотипами соответствующих позитив¬ных и негативных санкций — например, вкладываемые в содержание понятия «законопослушный» (добропоря¬дочный, лояльный и т. п.) гражданин. Во-вторых, стерео¬типы группового политического сознания и поведе¬ния — например, традиции того или иного этноса, слагаемые «профессиональной чести», уставы полити¬ческих партий и движений и т. п. В-третьих, стереоти¬пы политического сознания и поведения члена общест¬ва (социально-политической системы) в целом.
Социально-политические системы различаются по степени стереотипизации сознания и поведения людей. Если в условиях тоталитарного общества набор стерео¬типов предельно узок, следование ему строго обяза-тельно, а отклонения жестко и неотвратимо наказуемы, то в демократическом обществе допускается значитель¬но большая степень свободы. В условиях последнего происходит своеобразная плюрализация стереотипов, за счет чего достигается значительное освобождение человека от необходимости и обязательности единооб¬разного послушания. Тем самым, не избавляясь от сте-реотипов полностью (это практически невозможно, ибо противоречит человеческой природе и закономер¬ностям функционирования психики), достигается вы¬свобождение творческих возможностей человеческо¬го восприятия, мышления и, в конечном счете, всей деятельности. Проявляясь в плюрализации форм по¬литической жизни и деятельности, это в свою очередь усиливает процесс дестереотипизации социально-политической системы и способствует ее дальнейшему развитию.
С политико-психологической точки зрения, про¬цесс демократизации и перехода от тоталитарного об¬щества к иным, более свободным формам социально-политической организации достигается двумя путями, Во-первых, это достигается посредством целенаправ¬ленного разрушения или самораспада единого стерео¬типа (например, «общенародного» или даже общегруп¬пового — типа национально-этнического, классового, партийного и т. п.). Во-вторых, это достигается разру¬шением «общего» интереса, подчиняющего себе каж¬дого отдельного человека, и укоренение ценности ин¬дивидуальных интересов  и,  соответственно, индивидуально-личных взглядов в политике. В резуль¬тате этого распада, в идеале, возникает модель общества как действительно само организующегося сообще¬ства индивидов, состоящего из людей с максимально высоким уровнем развития политического сознания и поведения, способных на самостоятельный осознанный социально-политический выбор.

NB
1. Как любая наука, политическая психология имеет своего рода «скелет» в виде логического и методоло¬гического, понятийного и категориального аппарата, образующий «язык» науки. Основная категория по¬литической психологии — это политика в ее деятель¬ной трактовке. Данная категория развертывается в целом комплексе достаточно соотносимых между со¬бой понятий. Политическое сознание — одна из безусловно цен¬тральных категорий современной политической психологии, входящая в систему ее понятийных ко¬ординат, и обозначающая результаты восприятия субъектом той части окружающей его действитель¬ности, которая связана с политикой, и в которую включен он сам, а также его действия и состояния, связанные с политикой. Еще одно важнейшее понятие и стержневая категория политической психологии — политическое самосозна¬ние. Под политическим самосознанием принято пони¬мать процесс и результат выработки относительно устойчивой и осознанной системы представлений субъекта политических отношений о самом себе в со¬циально-политическом плане, на основе которой такой субъект целенаправленно строит свои взаимоотноше¬ния с другими субъектами и объектами политики как внутри социально-политической системы, так и за ее пределами, и относится к самому себе. Это осознание себя в политике как самостоятельного деятеля, цело¬стная оценка своей роли, целей, интересов, идеалов и мотивов поведения.
2. Помимо политического сознания и самосознания, в политике играет огромную роль и то, что обычно называют иррациональным или бессознательным. В широком смысле, это совокупность психических процессов, операций и состояний, не представленных в сознании индивидуального субъекта политического поведения (или представленных с недостаточной сте¬пенью осознанности), но оказывающих активное, а в некоторых ситуациях определяющее влияние на по¬ведение значительных неструктурированных конгло¬мератов людей (например, типа толпы). Коллективное бессознательное вызывает специфические формы по¬ведения, именуемые стихийным, «вне коллективным (массовым) поведением».
3. Политическая культура часто рассматривается как ос¬нова всей политической деятельности или, по крайней мере, как фактор, определяющий характер, особенно¬сти и уровень развития политической деятельности. Содержание понятия «политическая культура» вклю¬чает исторический опыт, память социальных общностей и отдельных индивидов в сфере политики, их ориентации, навыки, влияющие на политическое по¬ведение. Этот опыт содержит в обобщенном, преобра-зованном виде впечатления и предпочтения в сфере внешней и внутренней политики. Известны три основных «чистых» и ряд смешанных типов политической культуры. Среди «чистых» — патриархальный, подданический, активистский. Сре¬ди смешанных наиболее известен тип «гражданской культуры».
4. В достаточно общем, политико-психологическом виде, человеческая психика может быть представлена как состоящая из четырех основных блоков. Во-первых, блок политического восприятия — восприятия поли-тики как таковой и, в частности, восприятие полити¬ческой информации. Во-вторых, блок политического мышления — переработки воспринятой политиче¬ской информации, ее осмысления и принятия поли¬тического решения. В-третьих, блок политических эмоций, чувств и аффектов — эмоционального оцени¬вания выводов политического мышления. Итоговым, и уже выходящим за пределы собственно психики, яв¬ляется блок политического поведения — конкретных действий, основанных на воспринятой, переработан¬ной и оцененной информации. Одним из важнейших проявлений политической пси¬хики в реальной политики является инерция психи¬ки — восприятия, эмоций и, особенно, мышления.
5. Принципиально важную роль в формировании поли¬тической психики вообще и, особенно, политическо¬го мышления играют политические установки и сте¬реотипы. Понятие «установка» относится к наиболее сложным в политической психологии. В общем видбг это предготовность субъекта реагировать тем или иным конкретным способом на то или иное полити¬ческое событие или явление. Установка — это внут¬реннее качество субъекта политики, базирующееся на его предшествующем опыте и политической куль¬туре.
С политико-психологической точки зрения, стерео¬тип — стандартизированный, схематизированный, упрощенный и уплощенный, обычно ярко эмоцио¬нально окрашенный образ какого-либо социально-по¬литического объекта (явления, процесса), обладаю¬щий значительной устойчивостью, но фиксирующий в себе лишь некоторые, иногда несущественные его черты. Иногда определяется как неточное, иррацио-нальное, чрезмерно общее представление. В широком смысле, это традиционный, привычный канон мысли, восприятия и поведения, шаблонная манера поведе¬ния, стандартный способ осуществления действий в определенной последовательности. В целом, это обо¬значение единообразия, тождества, инерции мышле¬ния, косности, ригидности и т. п.

Для семинаров и рефератов
1. Бехтерев В.М. Коллективная рефлексология. — Пг., 1921,
2. Бурлацкий Ф.М., Галкин А.А. Современный Левиа¬фан. — М., 1985.
3. Ольшанский Д.В. Социальная психология «винтиков». // Вопросы философии. — 1989. — № 8. — С. 91— 103.
4. Шерковин Ю.А. Психологические проблемы массо¬вых информационных процессов. — М., 1973.
5. Юнг К. Психологические типы. — М., 1924.
6. Eulau H. Politics, self and society: A theme and varyation. — L., 1950.
6. Himmelweit H. et al. How voters decide. — L.,1985.
7. Lane R.E. Political thinking and consciousness: The pri¬vate life of the political mind. — Chicago, 1968.

Глава 3
ОСНОВНЫЕ ВЕХИ ИСТОРИИ ПОЛИТИЧЕСКОЙ
ПСИХОЛОГИИ

Предыстория политико-психологических идей. Их ме¬сто в трудах древнегреческих, римских и восточных авто¬ров. Политико-психологические идеи Аристотеля.
«Государь» И. Макиавелли и его роль в развитии по¬литической психологии Нового времени. Политико-пси¬хологические идеи эпохи Возрождения. Политическая пси¬хология эпохи Просвещения. Политическая психология масс и политических режимов; ее разработка в XIX веке. Психоанализ 3. Фрейда и политическая психология нача¬ла XX века.
Разработка политико-психологической линии в пер¬вой половине XX века. Опыты конструирования полити¬ческой психоистории. Становление Чикагской школы — предтечи современной политической психологии. Труды Г. Лассуэлла как первые серьезные попытки прагматиче¬ского соединения психологического и политического зна¬ния и формирования самостоятельного политико-психологического направления науки..
Развитие политико-психологических идей в XIX—XX веках в России. Работы И.К. Михайловского, В.М. Бехтере¬ва и др. Всплеск внимания к политико-психологическим про¬блемам в 20-е гг. Политические причины свертывания по¬литико-психологических исследований в последующие годы. Новый подъем интереса к политико-психологическим под¬ходам во второй половине 80-х гг.
Этапы и признаки конституирования политической психологии как самостоятельной науки на Западе. Основ¬ные вехи и направления развития западной политической психологии. Современное состояние политико-психологиче¬ских исследований и их основные направления в России и за рубежом.

Политическая психология как наука богата своей предысторией. Задолго до ее оформления в качестве самостоятельной науки политико-психологические идеи занимали умы исследователей, причем даже в большей мере, чем ныне. Можно говорить о своеоб¬разном парадоксе: по мере развития промышленности, техники и технологии внимание к человеческому фак¬тору падало. До этого, когда большая часть жизни людей была связана общением не с продуктами своей деятельности, а непосредственно друг с другом, роль человека и человеческих отношений в жизни и поли¬тике была значительно выше.
Главный вопрос, который постоянно и настойчи¬во был интересен людям во все времена (и чем рань¬ше, тем больше) — это власть над себе подобными. Интриги и заговоры, убийства и перевороты — все это непрерывно сопровождает историю человечества, на¬чиная с родоплеменного строя. Причем, согласимся, накал этих проблем со столетиями, все-таки, снижал¬ся. Утрируя, можно сказать, что вопрос о том, кто бу¬дет «старшим по пещере», был острее и драматичнее, чем сегодняшние вопросы о том, кого выберут прези¬дентом той или иной страны. Человек и власть — вот тот круг вопросов, который образует предысторию по¬литической психологии.
В то далекое, донаучное время то, что мы сейчас называем политической психологией, было непосред¬ственной повседневной практикой политической эли¬ты. Многое из тех времен перекочевало и в современ¬ную жизнь, причем миновав сферу науки. «Тайны мадридского двора» присущи ныне не только «дво¬рам», и далеко не только мадридским. История поли¬тических убийств, совершенных в результате непри¬язненных личных отношений и имевших под собой значительную психологическую основу, продолжает¬ся. Политическое убийство К.Ю. Цезаря и физическое устранение С.М. Кирова или, тем более, Дж.Ф. Кенне¬ди — события практически одного ряда. Заговор Каталины в Древнем Риме и рылеевский кружок декаб¬ристов в России — тем более. В современной политике трудно найти какое-то событие, за которым не просвечивал бы свой аналог из более древних времен, и в ко¬тором не прочитывались бы свои политико-психологические слагаемые.
Будучи вынужденными к краткости, мы лишь бегло рассмотрим те основные моменты, в которых на протяжении веков уже фиксировалась роль политиче¬ской психологии. То есть, мы рассмотрим историю тех фрагментов практической политической психологии, которые стали предметом размышлений тогдашних исследователей — по сути, объектом науки своего вре¬мени. Понятно, что это означает работу скорее с тек¬стами, чем с фактами, но тем достовернее будут ее ре¬зультаты.

ДРЕВНЯЯ ГРЕЦИЯ
В Элладе, разумеется, практика была важнее нау¬ки. Но именно в Древней Греции, когда политиков, в сегодняшнем смысле, заменяли ораторы (ораторское искусство было обязательным и решающим компонен¬том деятельности политика), один из великих масте¬ров красноречия Демосфен стал, быть может, первым исследователем механизмов политического воздейст¬вия на массы: на их разум и эмоции. Демосфен, как известно, сам вошел в политику через практику. Из¬вестно, что он был косноязычен от рождения, и чтобы научиться ораторскому искусству, часами тренировал¬ся, набив рот камушками, у берега моря, стремясь перекричать шум морского прибоя. Так он сформиро¬вал громоподобный голос и, используя время трениро¬вок для специальных размышлений, открыл некоторые особенности разных массовых аудиторий, перед кото¬рыми приходилось выступать.
В частности, Демосфен различал два типа масс. С одной стороны, это были массы, «податливые эмоци¬ям». С ними, считал он, необходимо использовать ме¬ханизмы психологического заражения для того, чтобы вызвать у этих людей эффект подражания выступаю¬щему перед ними политику, так как такие массы, как правило, некритически воспринимает то, что говорит оратор. В качестве примера таких «податливых масс» Демосфен приводил восточные, говоря сегодняшним языком, «тоталитарные» народы, привыкшие к благо-говению перед «харизматическими вождями».
С другой стороны, — массы, «податливые разуму». С ними, считал Демосфен, политику необходимо прин¬ципиально по другому строить общение. В частности, политик обязан использовать в общении с ними меха¬низмы логической аргументации для того, чтобы про¬будить присущую им способность к самостоятельному размышлению и направить его в нужном оратору (то есть, политику) направлении. Например, утверждал наученный опытом Демосфен, «афиняне привыкли думать и судить самостоятельно, и потому с ними об-ращения к чувствам бесперспективны». Это, говоря сегодняшним языком, как бы «демократические наро¬ды», с которыми политик обязан общаться прежде всего рационально, учитывая их способность к само¬стоятельному принятию логичных решений.
Из политической практики Древней Греции в рас¬смотрении политико-психологической природы чело¬века, в целом, в обобщенном виде можно выделить две традиции. С одной стороны, выделяется традиция «де-мократическая», предполагавшая равенство возможно¬стей главных «политических участников», то есть, ре¬альных субъектов политического процесса. С другой стороны, отчетливо существовала традиция «аристо-кратическая» (элитарная), открыто подчеркивавшая превосходство тех или иных, вполне определенных ти¬пов людей, и их роли в политическом процессе.
Так, например, «аристократическая» политическая традиция достаточно откровенно была выражена уже во взглядах школы Платона. Этот греческий мыслитель считал, в частности, что идеальный тип властителя — это «философ на троне». Согласно его взглядам, полу¬чалось, что далеко не все, а лишь некоторые люди мо¬гут быть «подлинными правителями». Другие же люди (но тоже далеко не все), могут быть, скажем, «воинами». Большинство же населения вообще не способно к по¬литической жизни . Вот такая сословно-иерархическая «Республика» получалась у Платона, в которой высший, собственно «политический», то есть рационально-логи¬ческий, интеллектуальный элемент «души» (сознания) преобладал только у представителей правящих классов.
Аристотель был одним из первых мыслителей, ко¬торый попытался подойти к анализу проблемы власти и подчинения — на примере понимания природы мас¬совых беспорядков и мятежей, направленных на свер¬жение властей. Он связывал «настроения лиц, подни¬мающих восстание» (т. е. их психологическое состояние) с «политическими смутами и междоусобными война¬ми». Анализируя массовые выступления против вла¬стей, он писал: «Во-первых, нужно знать настроение лиц, поднимающих восстание, во-вторых, — цель, к которой они при этом стремятся, и, в-третьих, чем соб¬ственно начинаются политические смуты и междоусоб¬ные распри» .
Таким образом, для понимания реальной полити¬ки уже во времена Аристотеля требовалось анализи¬ровать изменения в массовой психологии, в частности, динамику перехода от послушного состояния — к бун¬тарскому.
Аристотель привнес многое в развитие различных наук, в том числе и политической психологии. Только сейчас, возвращаясь к нему на основе политических реалий современной жизни, мы вновь задумываемся, например, над политико-психологическим содержани¬ем описанных им основных форм правления: тирани¬ей, аристократией, олигархией, охлократией и демо¬кратией. Серьезные аналитики говорят, рассматривая новейшую историю России, что вслед за «тиранией» прежних советских вождей, за вольницей и «охлокра¬тией» конца 80-х — начала 90-х годов возник вполне «олигархический» режим Б. Ельцина, которому унас¬ледовал «аристократический» режим В. Путина (име-ется в виду назначение приближенных к себе «аристо¬кратов», которым передаются, делегируются отдельные элементы власти и управления). Таким получается сложный российский путь к демократии — почти по Аристотелю.
Древняя Греция дает много примеров уже почти теоретической политической психологии. Разумеется, понятен далекий от современных взглядов уровень анализа и язык античных мыслителей. Однако, гораз¬до важно другое: то, что ужо в античное время полити¬ко-психологические проблемы активно волновали людей.

ДРЕВНИЙ РИМ
Если древнегреческие мыслители, все-таки, лишь эпизодически фиксировали те или иные политико-пси¬хологические феномены, то в Древнем Риме появились уже значительно более развернутые исследования Плутарха и Светония в области политической психоло¬гии лидеров и самого феномена лидерства. По сути, это было началом того, что при дальнейшем развитии по-литический психологии, уже в XX веке стало называть¬ся методом психобиографий. Рассмотрим в качестве демонстрационного только один пример. Плутах в жиз¬неописании Кая Юлия Цезаря пишет: «Цезарь же, едва возвратившись из провинции, стал готовиться к соис¬канию консульской должности. Он видел, что Красе и Помпей снова не ладят друг с другом, и не хотел прось¬бами, обращенными к одному, сделать себя врагом дру¬гого, а вместе с тем не надеялся на успех без поддерж¬ки обоих. Тогда он занялся их примирением, постоянно внушая им, что, вредя друг другу, они лишь усиливают Цицеронов, Катуллов и Катонов, влияние которых об¬ратится в ничто, если они, Красе и Помпеи, соединив¬шись в дружеский союз (NB! отсюда затем в истории науки возникает понятие «дружеский союз» как свое¬образное противопоставление «союзу недружескому», то есть, говоря политически, «фракции» —Д.0.), будут править совместными силами и по единому плану. Убе¬див и примирив их, Цезарь составил и слил из всех троих непреоборимую силу, лишившую власти и сенат, и народ, причем повел дело так, что те двое не стали сильнее один через другого, но сам он через них при¬обрел силу и вскоре при поддержке того и другого бли¬стательно прошел в консулы» .
Все понятно: учитывай психологию врагов и дру¬зей, действуй по принципу «разделяй и властвуй». Таким образом, уже Плутарх дает нам совершенно конкретную политико-психологическую модель пове¬дения Цезаря. Он показывает его мотивацию и демон¬стрирует политическую стратегию, блистательную именно вследствие учета обозначенных выше психо¬логических моментов.
Цицерон в своих трактатах по ораторскому искус¬ству специально советовал «политическим ораторам» особенно тщательно учитывать психологические мо¬менты. В частности, он писал в качестве наставления ораторам, желающим выиграть дело в суде (говоря со¬временным языком, к адвокатам); «Желательно, чтобы судьи сами подходили к делу с тем душевным настрое¬нием, на которое рассчитывает оратор. Если такого «настроения» не будет, то надо прощупывать настрое¬ние судей и обратить все силы ума и мысли на то, чтобы как можно тоньше разнюхать, что они чувствуют, что думают, чего ждут, чего хотят и к чему их легче будет склонить» .
Большая часть речи оратора, согласно Цицерону, должна быть направлена на то, чтобы изменить на¬строение слушающих и всеми способами их увлечь за собой. Речь оратора-политика, считал он, должна быть особенно напряженной и страстной . Причем полити¬ческая речь, которой такой оратор стремится возбудить других, по природе своей может и должна возбуждать его самого даже больше, чем любого из слушателей  — предупреждал Цицерон.
Общий вывод: политики Древнего Рима достаточ¬но далеко продвинулись по части прикладной полити¬ческой психологии — особенно, в сфере ораторского искусства. Еще более важно, что авторы того времени начали разрабатывать теоретические и методические (метод психобиографий) основы политической психо¬логии.

 ЭПОХА ВОЗРОЖДЕНИЯ
Великий труд первого в истории полноправного политолога и политического психолога Н. Макиавел¬ли «Государь» является одним из самых замечательных образцов политико-психологического анализа проблем политического лидерства и, одновременно, эффектив¬ным до сих пор руководством по политическому искус¬ству управления людьми. Среди всего прочего, в этой работе прекрасно описаны и раскрыты закулисные психологические механизмы политического поведения монарха («тирана»), использование которых, по мне¬нию автора, не просто оправдано, но даже часто необ¬ходимо в кризисные времена.
В целом, относительно природы людей Н. Макиа¬велли был невысокого мнения: «О людях в целом мож¬но сказать, что они неблагодарны и непостоянны, склонны к лицемерию и обману, что их отпугивает опасность и влечет нажива» . Люди, считал Н. Макиа¬велли, по природе своей иррациональны и эгоистичны, и потому для достижения целей их, то есть, обществен¬ного, благополучия не может быть и речи о выборе средств: цель оправдывает любые средства. Н. Макиа¬велли был верным сыном своей эпохи и достойным учеником отцов-иезуитов. «Цель оправдывает средст¬ва» — этот известный девиз основателя ордена иезуи¬тов Игнация Лойолы стал общепризнанным для поли¬тиков той эпохи. Н. Макиавелли так развивал этот принцип: «Из всех зверей пусть государь уподобится двум: льву и лисе. Лев боится капканов, а лиса — вол¬ков, следовательно, надо быть подобным лисе, чтобы уметь обойти капканы, и льву, чтобы отпугнуть вол¬ков» .
Однако, при всем иезуитском цинизме своих на¬ставлений, Н. Макиавелли не забывал и о простых людях — подданных государя: «Государь должен сле-дить за тем, чтобы не совершить ничего, что могло бы вызвать ненависть или презрение подданных. Если в этом он преуспеет, то свое дело он сделал, и прочие его пороки не представят для него никакой опасности» .
Макиавеллевские образы «льва» и «лисицы» не просто стали нарицательными в практической и тео¬ретической политической психологии. Эти живые и крайне образные понятия не потеряли актуальности до сих пор. Они широко используются и в практической политике, и в имиджелогии — выстраивании выгодно¬го образа политика.
Кроме, так сказать, «стандартных» вопросов, свя¬занных с человеческой природой, психологией и, со¬ответственно, с политическим поведением определен¬ных типов людей, Н. Макиавелли касался и более сложных вопросов массовой психологии в политике, рассматривая «острые социальные схватки» в кризис¬ном обществе. Более сложными эти вопросы надо при¬знать хотя бы потому, что во времена Н. Макиавелли, как и его предшественников, еще не было «масс» в со¬временном смысле слова. Плотность расселения людей была такова, что любая «масса» редко превосхо¬дила несколько десятков, максимум, сотен человек. Тем не менее, к примеру, он совершенно прозорливо писал: «Глубокая и вполне естественная вражда, ...по¬рожденная стремлением одних властвовать и нежеланием других подчиняться, есть основная причина всех неурядиц, происходивших в государстве». И объяс¬нял: «Ибо в этом различии умонастроений находят себе пищу все другие обстоятельства, вызывающие смуты в республиках» .
Иными словами, Н. Макиавелли противопоставлял кризисное общество (в котором одни стремятся власт¬вовать, а другие не желают подчиняться — обратим внимание, как это похоже на ленинские признаки рево¬люционной ситуации, когда «верхи» не могут (хотя, безусловно, тоже стремятся), а «низы» не хотят) — об¬ществу стабильному (в котором одни властвуют, а дру¬гие подчиняются), и искал корни их различий в разных психологических состояниях значительных масс людей, образующих общество. По его мнению, сам исторический процесс, включая смену форм госу¬дарственности, обычно и происходит под влиянием «непреложных жизненных обстоятельств», под воздей¬ствием «непреложного хода вещей», в котором преж¬де всего и проявляются действия людей, в частности, «охваченных определенными настроениями» . Обра¬тим внимание, насколько анти фаталистична позиция Н. Макиавелли на фоне своей эпохи, насколько она, если можно так выразиться, «гуманистична» — разу¬меется, в политико-психологическом смысле. Отделив реальную политику от морали и религии, один из ро¬доначальников всех политических наук первым начал исследовать собственно политические процессы и, ес¬тественно, не смог миновать политическую психо¬логию.
Однако, разумеется, вследствие недостаточного развития общего уровня общественных наук того вре¬мени, даже такой гений как Н. Макиавелли смог толь¬ко описать отдельные внешние стороны некоторого ряда политико-психологических явлений, до конца не объяснив действие их внутренних механизмов. Одна¬ко уже то, что он сделал, было для своего времени ге-ниальным прорывом в политической науке.
«Государь» Н. Макиавелли не просто актуален по¬ныне — он является настольной книгой для целого ряда политиков (особенно, из числа начинающих). Хотя надо иметь в виду и другое. По своей сути, макиавеллевский «Государь» был и остается руководством по совершенно реальному, конкретному и практическому политико-психологическому порабощению людей. И совершен¬но не случайно термин «макиавеллизм» до сих пор ис¬пользуется для обозначения всего самого хитрого, двуличного и неискреннего, что есть или хотя бы мо¬жет быть в реальной политике. Он обозначает способ политической деятельности, не пренебрегающий ника¬кими средствами ради достижения поставленной поли¬тиком перед собой цели — обычно, цели властвования над людьми.

ЭПОХА ПРОСВЕЩЕНИЯ
Эпоха Просвещения, как следует из самого ее на¬зывания, отличалась расцветом наук. Соответственно, и политико-психологическая природа человека оказа¬лась, по сути дела, в самом центре внимания большин¬ства обществоведов. Это касалось не только политиче¬ской психологии отдельных индивидов, пусть даже лидеров, но и определенных социально-политических общностей — прежде всего, национально-этнических. Как отмечал, например, особенно увлекавшийся этими вопросами Дж. Вико: «Нации проходят...через три вида природы, из которых вытекают три вида нравов, три вида естественного права народов, а соответственно этим трем видам права устанавливаются три вида гра¬жданского состояния, т.е. государств» .
Иными словами, говоря современным языком, го¬сударство соответствует природе управляемых граж¬дан, и нельзя изучать политику в отрыве от их психо¬логии. Относительно же самой человеческой природы Вико писал, что она «разумная, умеренная, благосклон¬ная и рассудочная... и признает в качестве законов со¬весть, разум и долг» .
Т. Гоббс же, напротив, был не столь гуманного мне¬ния о себе подобных. К примеру, он считал, что чело¬век — это животное с животными страстями и страха¬ми: «Основная страсть человека — стремление к власти ради достижения основных удовольствий» . Главный конфликт человеческой природы, по Т. Гоббсу, это кон¬фликт между естественным для человека стремлением к тщеславию и его же природным страхом.
Согласно взглядам философа-гуманиста Дж.Локка , напротив, человек по природе своей есть суще¬ство свободное, независимое и разумное. Именно поэтому любой человек, в принципе, «равен великим и неподвластен никому», так как подчиняется «только законам природы и в состоянии построить справед¬ливое общество». Справедливое общество, согласно Дж. Локку, можно построить на основе некоего особо¬го «общественного договора», заключаемого между представителями разных человеческих общностей. «Общественный договор», по Локку, и есть своего рода отражение разумного ответа человечества не необходимость. Напомним, что теория «общественного договора», пользовавшаяся популярностью в то вре¬мя, так и не нашла подтверждения в реальной жизни. Фактически, только в XX веке она в некотором роде обогатилась реальным практическим политическим подтверждением — в частности, такого рода подтвер¬ждением можно считать «Пакт Монклоа», заключен¬ный в Испании, в знаменитом дворце Монклоа, меж¬ду представителями разных политических сил после смерти каудильо Франко, Этот пакт определил нор¬мы социально-политической жизни и перспективы развития общества в кризисной ситуации смены по¬литического режима, и действует до сих пор. Данный пример, среди прочего, служит неплохой иллюстра¬цией прогностической роли политической психо¬логии.
В отличие от Т. Гоббса, еще более оптимистический взгляд на природу человека был присущ такому авто¬ритету эпохи Просвещения, как Ж.-Ж. Руссо. Он счи¬тал, что практически все люди, в большей или меньшей степени, обладают «внутренним принципом справедли¬вости и добродетели». Такое же психологическое каче¬ство, как «совесть является основным божественным инстинктом человека» . Как отмечал Руссо, «люди ро¬ждаются свободными, но везде в цепях» . То есть, раз¬вивал он эту мысль, люди рождаются в цепях коррумпированного общества, но по самой своей природе стремятся к свободе. «Как только человек становится социальным и (следовательно) рабом, он превращает¬ся в слабое, робкое и раболепное существо» , хотя «в потенциале естественного человека имелись общест¬венные добродетели» .
Еще один известный мыслитель эпохи, Ш.Л. Мон¬тескье, анализируя развитие политических институтов и процессов в «смутное» время, пришел к пониманию важнейшей роли массовой психологии и ее влияния на политические процессы. В отличие от большинства сво¬их предшественников, он попытался уже не только дать описание различных явлений массовой политико-психо¬логической природы, но и указывал на наличие за ними тех или иных достаточно конкретных психологических причин. К примеру, с исторической точки зрения, инте¬ресно такое его описание поведения людей в толпе:
«В трудные времена всегда возникают брожения, которыми никто не предводительствует, и когда на¬сильственная верховная власть бывает сметена, ни у кого уже не оказывается достаточно авторитета, что¬бы восстановить ее;... само сознание безнаказанности толпы укрепляет и увеличивает беспорядок. ...Когда был свергнут с престола турецкий император Осман, никто из участников этого мятежа и не думал свергать его..., но чей-то навсегда оставшийся неизвестным голос раздался из толпы, имя Мустафы было произне-сено, и Мустафа вдруг стал императором» . Дальше мы увидим, насколько точно и заблаговременно сумел Ш.Л. Монтескье, имя которого, вообще-то говоря, ред¬ко связывается с политической психологией, предви¬деть те особенности и конкретные политико-психоло¬гические характеристики массового поведения (в частности, поведения толпы), которые стали явствен-ными гораздо позднее — практически, уже совсем в иную историческую эпоху.
Таким образом, эпоха Просвещения серьезно про¬двинула понимание не только общих, но, также совер¬шенно конкретных психологических факторов в поли¬тических процессах. Кроме того, эпоха Просвещения стала родоначальницей жанра обширных книжных описании наблюдений и размышлений такого рода, а также их философско-методологического осмысления. По сути, именно эпоха Просвещения заложила фило¬софские основы тех уже вполне конкретных направ¬лений политической психологии, которые стали раз¬виваться практически сразу после этой эпохи.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ XIX ВЕКА
Начиная с периода Великой Французской револю¬ции, в силу ее гигантских масштабов и огромного ко¬личества вовлеченных в нее людей с их политически¬ми действиями, политическая психология уже просто никак не могла ускользать от специального внимания исследователей и быть всего лишь отдельным аспектом неких более общих описаний. Именно в этот период она начинает становиться самостоятельной наукой, хотя пока еще не обладающей соответствующим статусом. Соответственно, именно от этого времени ведут многие авторы отсчет реальной истории данной науки, несмот¬ря на то, что формализация ее статуса произошла толь¬ко во второй половине XX века.
Великая Французская революция и последовавшие за ней события (в частности, промышленная револю¬ция) привлекли внимание к двум огромным пластам политико-психологических проблем. С одной стороны, буквально-таки вырвавшаяся наружу психология масс особенно заинтересовала обществоведов. С другой сто¬роны, предметом не меньшего интереса стала психо¬логия политических режимов.
Многие исследователи обращались в своих произ¬ведениях к вопросам массовой психологии, однако, с профессионально-психологической точки зрения, фе¬номен «массы» и, в частности, поведение толпы были изучены лишь в конце XIX века. Это понятно: требова¬лось время для научного осмысления исторического опыта и гигантских исторических потрясений. Эти ис-следования были связаны с тремя теперь уже класси¬ческими именами Г. Тарда, Ш. Сигеле и Г. Лебона.
Г. Тард изучал толпу как «нечто одушевленное (зве¬риное)»  и приписывал ей такие особенные черты, как «чрезмерная нетерпимость, ...ощущение своего всемогущества и взаимовозбудимость» людей, находящихся в толпе . Он различал два основных встречающихся в политике типа толпы: а) толпа «внимательная и ожидаю¬щая», и б) толпа «действующая и выражающая опреде¬ленные требования» . Несколько преувеличивая, в со¬ответствии с популярными тогда психологическими теориями, роль «массовых инстинктов», Г. Тард как бы демонизировал толпу и, прежде всего, через эти ее «зверино-демонические» свойства, определяющие массовое поведение, пытался понять роль психологии в политике вообще. Говоря современным языком, это была откро¬венно редукционистская позиция сведения сложного к слишком простому. Вот почему имя Г. Тарда хотя и упо¬минается обычно среди «отцов-основателей» политиче¬ской психологии, но конкретные рефераты его работ и изложения его взглядов и позиций становятся с течени¬ем времени все короче.
Примерно та же судьба ждала в науке и Ш. Сиге¬ле. Это парадоксально, но его имя известно практиче¬ски всем социальным и политическим психологам, однако, конкретные его работы, фактически, неизвест¬ны никому. Он же, между прочим, отличался крайне любопытными взглядами. Так, среди прочего, Ш. Си-геле считал, что «интеллектуальная вульгарность и нравственная посредственность массы могут транс¬формироваться в мысли и чувства» . Он утверждал, что в толпе все политико-психологические процессы подчинены в первую очередь «влиянию количества людей, которое будоражит страсти и заставляет инди¬вида подражать своему соседу» . Он знали совершен¬но конкретные вещи — что, например, если «оратор попытается успокоить толпу, результат будет противоположным — те, кто удалены, не услышат слов, они увидят только жесты, а крик, жест, действие не могут быть интерпретированы правильно» . Следовательно, рационально и целенаправленно контролировать по¬ведение толпы невозможно, делал вывод III. Сигеле. В политике, заключал он, «с ней приходится просто мириться».
Обратим внимание на то, как много открытий в поведении толпы было сделано полузабытыми Г. Тардом и Ш. Сигеле. А ведь они сделали и описали их рань¬ше, чем о них написал значительно более известный и популярный ныне Г. Лебон. Однако таков почти неумо¬лимый закон истории науки: Г. Лебон опирался на на¬ходки Г. Тарда и Ш. Сигеле так же, как позднее на него самого оперся 3. Фрейд: отреферировал, кое-где про¬цитировал, и использовал как фундамент для основания собственной пирамиды анализа психологии масс и че¬ловеческого «я» в политике.
Уже упомянутый Г. Лебон считал, что «с психо¬логической точки зрения толпа формирует единый ор¬ганизм, который оказывается под влиянием закона ментального единства толпы; чувства и мысли состав¬ляющих толпу людей ориентированы в одном и том же направлении» . Г. Лебон выделил отличительные признаки личности, включенной в толпу. Подробнее мы их рассмотрим в последующих главах. Пока же приведем лишь основной вывод Г. Лебона: «Таким об¬разом, как составная часть толпы, человек опускается на несколько ступеней вниз по шкале цивилизации» . Наиболее очевидно, считал Г. Лебон, это проявляется в политике, особенно в той политике, которая требует «коллективных действий», то есть предпочитает не от¬дельную личность, а «массового человека» — челове¬ка в толпе. В качестве примера Лебон обрушивался на «демократию» и, особенно, на социализм как на поли¬тический строй и течение политической мысли .
Пожалуй, именно этими своими работами Г. Лебон и заслужил свое совершенно особое место в истории политической психологии, фактически, он стал осно¬воположником совершенно особенного и самостоя¬тельного жанра: политико-психологического анализа политических режимов и течений политической мыс¬ли. К сожалению, этот жанр в дальнейшем оказался почти заброшен.
Г. Лебон не полюбил социализм. Не любил он и тол¬пу, политическими услугами которой как раз и предпо¬читали пользоваться социалисты. Он откровенно сто¬ял на позициях той элиты, которую мечтали свергнуть социалисты. Однако это совсем не мешало ему быть прозорливым и достаточно объективным (особенно это ясно теперь, задним числом, после краха социалисти¬ческого эксперимента в мировом масштабе) исследова¬телем.
Он писал почти предельно жестко: «Ненависть и зависть в низших слоях, безучастие, крайний эгоизм и исключительный культ богатства в правящих слоях, пессимизм мыслителей — таковы современные на¬строения. Общество должно быть очень твердым, что¬бы противостоять таким причинам разрушения» , ко¬торое, естественно, готовят социалисты. И Г. Лебон точно знает, как это происходит именно с политико-психологической точки зрения: «Мы знаем, каково было в момент французской революции состояние умов...: трогательный гуманитаризм, который, начав идиллией и речами философов, кончил гильотиной. Это самое настроение, с виду столь безобидное, в действи-тельности столь опасное, вскоре привело к расслабле¬нию правящих классов. ....Народу оставалось лишь сле¬довать по указанному ему социалистами пути» .
Согласно Г. Лебону, такая иррациональная зара¬зительность социалистических идей, представляющих собой скорее «умственное настроение», чем ясную и логичную теорию, может увлечь массы на восстание против прежнего строя, однако не способна удержать их своей конструктивно-созидательной силой. Отсю¬да следует базовый парадокс социализма, который не миновал в свое время и СССР. Восстание толпы — это во многом именно взрыв эмоций и настроений, нося¬щих недолговечный характер, считал Г. Лебон. И был абсолютно прав. Активный участник февральской ре¬волюции 1917 г. в Петрограде С.Д. Мстиславский опи¬сывал: «Создавшееся на заседании Совета настроение не рассеялось и тогда, когда депутаты, окончательно утвердив резолюцию, толпою влились в заполнившую Екатерининский зал ожидавшую массу. В этот вечер Таврический дворец был переполнен в той же мере, как и в первый день восстания. Тем резче бросалось в глаза огромное различие настроений «тогда» и «те¬перь» .
Такие порывы, которые приводят к восстаниям тол¬пы, иссякают по мере осуществления деструктивных действий, и тогда верх начинает брать консервативно-охранительная сущность массовой психологии. Любой разрушительный, ниспровергающий порыв рано или поздно оборачивается тягой к реставрации хотя бы час¬ти того, что было недавно разрушено. Л.Д. Троцкий под¬твердил правоту Г. Лебона. В 1926 г. он писал в дневни¬ке: «Было бы неправильным игнорировать тот факт, что пролетариат сейчас гораздо менее восприимчив к револ. перспективам и широким обобщениям, чем во вре¬мя октябрьского переворота, и в первые годы после него. Рев. партия не может пассивно равняться ко вся¬кой смене массовых настроений. Но она не может так¬же и игнорировать перемену, поскольку эта последняя вызвана причинами глубокого исторического поряд¬ка» . Уточним оценку политика и политико-психологи¬ческого порядка.
Анализируя политико-психологическую природу социализма, Г. Лебон объяснял его эмоциональную за¬разительность тем, что социализм представляет собой особую разновидность вероучения. Любое вероучение имеет своих «апостолов» — соответственно, Г. Лебон рисует и обобщенные политико-психологические портреты социалистических вождей. Из таких «вождей», в случае прихода социалистов к власти, образуются но¬вые правящие касты, прикрывающиеся понятием «демократии». Г. Лебон жестко анализирует природу и следствия демократии. «На самом же деле демократи¬ческий режим создает социальные неравенства в боль¬шей степени, чем какой либо другой... Демократиче¬ские учреждения особенно выгодны для избранников всякого рода, и вот почему эти последние должны за¬щищать эти учреждения, предпочитая их всякому дру¬гому режиму. ...демократия создает касты точно так же, как и аристократия. Единственная разница состоит в том, что в демократии эти касты не представляются замкнутыми. Каждый может туда войти или думать, что он может войти, ...демократические учреждения благо¬приятны лишь для групп избранников, которым оста¬ется лишь поздравить себя с тем, что эти учреждения с такою легкостью все забирают в свои руки» . Так опи¬сывает Г. Лебон естественную мотивацию политического поведения, если говорить современным языком, «де¬путатов всех уровней».
Еще раз подчеркнем: Г. Лебон представил первый и практически единственный опыт политико-психоло¬гического анализа таких феноменов, как политический режим, способ организации политической жизни, и даже избирательное право. «Грустный пример показы¬вает, какая судьба ожидает демократию у народов без¬вольных, безнравственных и неэнергичных. Само-управство, нетерпимость, презрение к законности, невежество в практических вопросах, закоренелый вкус к грабежу тогда быстро развиваются. Затем вско¬ре наступает и анархия, за которой неизбежно следует диктатура» .

ПСИХОАНАЛИЗ XX ВЕКА
На развитие политической психологии значи¬тельное влияние оказала психоаналитическая теория 3. Фрейда и, позднее, его учеников. Напомним, что со¬гласно психоаналитическому взгляду на поведение че¬ловека, большинство действий людей являются ре¬зультатами борьбы бессознательных инстинктивных мотивов (Эрос и Танатос), а также конфликтов между человеческими Эго (Я), Супер-Эго (Сверх-Я) и Ид (Оно) — базовыми компонентами структуры личности человека по 3. Фрейду. Под влиянием взглядов Г. Ле¬бона, а также ряда других его современников на «массовую душу», 3. Фрейд подошел к проблеме политиче¬ского поведения личности и группы с точки зрения психоанализа.
3. Фрейд рассматривал феномен массы в социаль¬ной и, в частности, политической жизни как «состоя¬ние регресса к примитивной душевной деятельности», когда в человеке внезапно просыпаются определен¬ные психологические характеристики, свойственные когда-то древним людям первобытной орды. Человек в толпе оказывается как бы в состояниии гипноза, а именно в гипнозе из глубин его психики вылезает тот самый первобытный Ид («Оно»), уже не сдерживаемый сознательным контролем Супер-Эго и не удер¬живаемый хрупким, балансирующим между ними Эго.
В этих случаях и происходит исчезновение сознатель¬ной обособленной личности, развивается переориен¬тация мыслей и чувств в чужое, но одинаковое с дру¬гими людьми направление, возникает преобладание аффективности и других проявлений бессознательной душевной сферы, что, в итоге, формирует сильнейшую склонность к немедленному выполнению внезапных намерений .
Во всех типах масс, согласно 3. Фрейду, в качестве главного связующего звена выступает «коллективное либидо» , имеющее в качестве своей опоры либидо ин¬дивидуальное, в основе которого лежит не что иное, как сексуальная энергия человека. В качестве примера Фрейд рассматривал две искусственные высокоорга¬низованные массы: церковь и армию. В каждой из этих структур отчетливо проявляется «фактор либидо»: лю¬бовь к Христу в первом случае, и любовь к военачаль¬нику— во втором. «В искусственных массах каждый человек либидинозно связан, с одной стороны, с вож¬дем..., а с другой стороны — с другими массовыми ин¬дивидами», которые «сделали своим идеальным Я один и тот же субъект и вследствие этого, в своем Я между собой идентифицировавшихся». 3. Фрейд писал: «Если порывается связь с вождем, порываются и взаимные связи между массовыми индивидами, масса рассыпа-ется». Таким образом, в результате общая идеализация лидера приводит к одинаковой самоидентификации членов массы и аналогичной идентификации себя с другими индивидами. «Вождь массы — ее праотец, к которому все преисполнены страхом. Масса хочет, что¬бы ею управляла неограниченная власть, страстно ищет авторитета. ...Вождь— гипнотизер: применяя свои методы, он будит у субъекта часть его архаиче¬ского наследия, которое проявлялось и по отношению к родителям — отношение человека первобытной орды — к праотцу».
Рассматривая психологическую природу человека, 3. Фрейд  указывал на то, что цели индивида и общества в принципе никогда не совпадают. Целью Эроса (од¬ного из базовых начал в человеке, благодаря которому, по 3. Фрейду, и развивается цивилизация) является «со¬единение единичных человеческих индивидов, а потом семьи, расы, народы, нации соединяются в одно вели¬кое единство, единство человечества, в котором либидинальные отношения объединяют людей». Однако в че¬ловеке, по Фрейду, есть и другое начало — Танатос (по имени греческого «бога смерти»). Это значит, что при¬родная агрессивность, деструктивность и враждебность индивидов противостоят возникновению цивилизации, влекут за собой ее дезинтеграцию, так как «инстинктив¬ные страсти сильнее рациональных интересов». «Чело¬веческие агрессивные инстинкты — производные ос¬новного смертельного инстинкта». С Танатосом, в меру своих сил, во внутренней структуре психики борется Эрос. Для прогресса цивилизации требуется, чтобы об¬щество контролировало, а если это необходимо, то и ре¬прессировало агрессивные инстинкты человека, интер-нализируя их в форме «Супер-эго» и направляя их на «Эго». Это, разумеется, вызывает некоторую «ломку», деструкцию в психике человека.
Деструктивность человека как по отношению к дру¬гим, так и по отношению к себе проявляется через са¬дизм и мазохизм, так как и то, и другое, в конечном сче¬те, — лишь альтернативные проявления одной и той же, деструктивной мотивационной структуры. Интернализация внешних запретов ведет к появлению неврозов (подавленные либидозные инстинкты) и чувства вины (подавленные агрессивные инстинкты). Это— плата человечества за цивилизацию. И эта плата проявляет¬ся, прежде всего, в политике. Поэтому отец психоана¬лиза в свое время и отказал А.Эйнштейну в просьбе подписать обращение ученых, протестующее против начинавшейся Второй мировой войны — потому, что был уверен: Танатос — в природе человека. Он ведет людей к войнам, и бороться против этого, к сожалению, бессмысленно.
Фрейд сделал еще один крупный вклад в поли¬тическую психологию: он основал новый жанр— психобиографию, взяв в качестве примера жизнь президента США Вудро Вильсона , которую подверг Детальному психоаналитическому исследованию, Изначально Фрейд не скрывал своей антипатии к этому пре¬зиденту, считая, что претензия В. Вильсона «освободить мир от зла» обернулась лишь еще одним подтверждени¬ем той опасности, которую может принести людям фа¬натик. Исследование подняло проблему политико-пси¬хологического инфантилизма и его разрушительного воздействия как на самого его носителя, так и на обще¬ство в целом, а также показало новые возможности по¬литической психологии.
Психоанализ заложил основы и для жанра психои¬стории , — направления, стремящегося с той поры ис¬пользовать психоаналитические модели для описания динамики исторических процессов. Психоисториче¬ские исследования, в основном, фокусируются на от¬дельных индивидах и принимают форму психобиогра¬фий, однако иногда это нечто более широкое — типа «биографии эпохи». С одной стороны, психоанализ оказался вполне совместимым с реальной историей, так как их общей основной задачей является поиск уникального в каждом явлении. С другой стороны, они оказались парадоксально несовместимыми, так как психоанализ сам по себе содержит слишком сильный «проскриптивный компонент», который может частич¬но исказить выводы историка, в то время как само¬целью истории является лишь описание прошедших событий. Тем не менее, и психоистория, и психобио-графия вполне прижились в западной политической психологии.
Следует, однако, иметь в виду, что, несмотря на безусловно позитивные попытки учесть роль «челове¬ческого фактора», ортодоксальное психоаналитиче¬ское толкование истории может приводить и часто приводит к определенному искажению прошедшей реальности, к ее схематизации и откровенному стереотипизированию. Во всех таких случаях, результат оказывается одинаковым, хотя и выступает в двух раз¬новидностях. Либо это будет сведение всех мотивов по¬литического поведения субъекта к одной единственной причине и модели (типа Эдипова комплекса) — тогда это будет явный редукционизм внутри психоисториче¬ской модели. Либо это будет превращение всей исто¬рии в психоисторию. Такой редукционизм свойственен некоторым исследованиям с уже упоминавшимися вы¬водами типа: «Наполеон проиграл битву при Ватерлоо из-за насморка», «Резня гугенотов в Варфоломеевскую ночь произошла вследствие приступа желудочных ко¬лик у короля Карла» и т. п.

«ЧИКАГСКАЯ ШКОЛА» - ПРЕДТЕЧА СОВРЕМЕННОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ
У 3. Фрейда было много учеников и последователей. В том числе, кстати, и лично, непосредственно занимав¬шихся реальной политикой. Один из его любимейших учеников А. Адлер, даже стал однажды министром тру¬да в социал-демократическом правительстве Австрии. Он считал, что в политику люди идут для «гиперкомпенсации» каких-то своих «комплексов». Вначале это был «комплекс неполноценности», который и обеспечивал политику энергетику, необходимую для воздействия на других людей, затем — «комплекс различий» с другими людьми, ощущение которых как бы само выдвигало че¬ловека на политические роли. Однако подобная психо-аналитическая образованность А. Адлера практически никак не помогла его личной политической карьере.
Тем не менее, учеников и сторонников всегда было много — соответственно, до сих пор велико число ра¬бот, продолжающих и развивающих идеи 3. Фрейда, в том числе и в политико-психологической сфере. Одна¬ко наиболее важным для развития теперь уже совре¬менной политической психологии стало имя Г.Д. Лассуэлла. Мы уже упоминали его в первых главах книги в качестве одного из основателей поведенческого под¬хода — широкого методологического основания поли¬тической психологии. Однако это была лишь часть его заслуг перед нашей наукой.
Г.Д. Лассуэлл, как и очень многие, тоже был со¬всем не чужд увлечению популярным в начале XX века фрейдизмом. Знал он и работы А. Адлера, связан¬ные с идеями «гиперкомпенсации». Однако только он лервым попытался напрямую, со свойственным именно американцам рационализмом, соединить психоанализ (точнее, психопатологию как направление психо¬логических исследований) и прикладную политологию. Основная гипотеза возникавшей таким образом новой теории состояла в следующем: политик стремится к власти как к «средству компенсации депривации». Он почему-то неосознанно предполагает, что «власть луч¬ше, чем какая-либо альтернативная ценность, сможет преодолеть заниженную самооценку» . То есть, со¬гласно ранним взглядам Г.Д. Лассуэлла, именно низ¬кая самооценка чаще всего приводит к своеобразным «защитным реакциям» индивида, прежде всего прояв¬ляющимся в потребности во власти и, шире, в потреб¬ности доминировании над другими людьми.
Индивид, избирающий политику в качестве симво¬ла реализации своих потребностей, тем самым, обычно, и пытается скорректировать свои внутренние расстрой¬ства совершенно неадекватными способами . Поли-тические символы избираются им в качестве объекта переноса аффекта не по каким-либо рациональным при¬чинам, а часто просто вследствие их широкого распро¬странения и неопределенной рсферентности .
Согласно Г.Д. Лассуэллу, именно политика оказыва¬ется наиболее легким и эффективным «объектом-замес¬тителем» для людей, страдающих подобными внутрен¬ними проблемами. Соответственно, именно такие люди, в основном, и составляют своеобразный «политический тип» человечества. В полном соответствии со сказанным, «политическим типом» Г.Д. Лассуэлл называл такой «тип развития, при котором властные возможности в каждой ситуации кажутся предпочтительнее всех остальных» . Резюмируя свои теоретические конструкции, он заклю¬чал, что, конечно, «все люди рождаются политиками, но большинство перерастает этот период» . Обостренное стремление человека к власти, по Г.Д. Ласссуэллу, — это своеобразное затянувшееся детство.
Суть теории «политического типа» Г.Д. Лассуэлла выражается следующей формулой :
p f d f r = P
где    p — личные мотивы;
d — перенос на общественный объект;
r — рационализация через общественный интерес;
P — политический человек;
f — процесс трансформации.

Из приведенной формулы следует довольно про¬стой вывод. «Политический человек», согласно Г.Д. Лас¬суэллу, как и все другие люди, обладает p (личными мотивами) и d (способностью направить эти мотивы на общественный объект), но отличительным качеством homo politicus является именно г — рационализация собственных политических мотивов через обществен¬ный интерес.
Далее мы еще вернемся к подробному рассмотре¬нию «политических типов», выделенных Г.Д. Лассуэллом — прежде всего, в контексте проблем политиче¬ского лидерства. Однако политическая психология лидеров — далеко не единственный вклад этого вид¬нейшего представителя Чикагской школы в нашу нау¬ку. Значительная часть его работ была посвящена про¬блемам массовой психологии в политике.
Относительно массовых действий Г.Д. Лассуэлл откровенно писал: «Политические движения жизне¬способны благодаря переносу личных аффектов на об¬щество... в них происходит реактивизация специфиче¬ских примитивных мотивов, которые были заложены в человеке ранее» . Исследуя поведение людей в «смутные» времена, Г.Д. Лассуэлл пришел к своеоб¬разному выводу: именно в эти времена в людях обост¬ряется «регрессивная тенденция, пробуждаются при¬митивный садизм и страсти» , т. е. проявляются самые иррациональные основы как общества, так и самого человека. Впоследствии, эти и другие идеи Г.Д. Лассу¬элла были активно развиты его учениками и сторон¬никами. Как уже говорилось, на этой сложной, места¬ми просто эклектичной основе и развивалась западная политическая психология. Г.Д. Лассуэлл для нашей науки — фигура особого масштаба. Фактически, он был первым исследователем, целиком посвятившим себя именно проблемам политической психологии — как бы она тогда еще не называлась. Г.Д. Лассуэлл — автор многих любопытных идей в истории полити¬ческой психологии. Однако главным стало то, что именно он постепенно стал основоположником всей современной политической психологии как самостоя¬тельного направления исследований.

ИСТОКИ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ В РОССИИ
В России в истории науки также были определен¬ные политико-психологические традиции, хотя не слишком сильные и многочисленные. Случилось так, что круг подобных проблем, в силу особенностей на-ционального менталитета и, соответственно, особен¬ностей национальной науки, не относился к сфере последней. Вообще, гуманитарная наука как таковая отсутствовала в России практически до XX века (если, конечно, вообще можно считать гуманитарной наукой то, что появилось и развивалось в рамках ортодок¬сального марксизма-ленинизма). В подобных случаях принципиально важные для общества функции ос¬мысления гуманитарных проблем принимает на себя художественная литература. Действительно, если внимательно посмотреть, то мы обнаружим огромное коли¬чество политико-психологических проблем у Л.Н. Тол¬стого, Ф.М. Достоевского, даже у А.С. Пушкина в его «Борисе Годунове» или «Капитанской дочке». Разуме¬ется, это представляет собой совершенно отдельный пласт проблем, заслуживающий совершенно особого внимания и тщательного рассмотрения. Пока же мы можем лишь бегло обратить внимание на то, что поли¬тико-психологические проблемы активнейшим образом развивались, начиная от А.С. Пушкина, в русской ли-тературе — причем не только в прозе, а даже в русской поэзии. Причем не только в тенденциозных поэмах В.В. Маяковского типа «Владимир Ильич Ленин», но и, скажем, в совершенно иной по складу поэме С.И. Есе¬нина «Пугачев».
На фоне такого мощного интеллектуального слоя значительно менее убедительно выглядели попытки рассмотрения политико-психологических проблем в собственно научных рамках. Внимательнейший анализ позволяет назвать всего лишь несколько достойных имен. Так, Н.К. Михайловский в своей теории «героя» и «толпы» объяснял взаимоотношения лидера и масс своеобразными «рефлексами подражания» — в целом, следуя в данном вопросе за Г. Тардом, Ш. Сигеле и Г. Лебоном. Здесь Н.К. Михайловский был мало ори-гинален. Вождь-гипнотизер, согласно Н.К. Михайлов¬скому, как бы превращает толпу в «человеческие ав¬томаты», готовые следовать за ним, куда бы то ни было .
В противоположность этим взглядам, жестко спо¬ря с ними, известный русский врач-физиолог, иссле¬дователь мозговых процессов В.М. Бехтерев отмечал, что во времена смут и потрясений совсем не «герой» определяет политическое поведение масс. В такие пе¬риоды ими движут особые «коллективные рефлек¬сы». Именно в толпе, считал Бехтерев, люди уподоб-ляются животным и действуют рефлекторно . Так или иначе, но рефлексологическая политическая пси¬хология представляла собой нечто по крайней мере новое даже на фоне значительно более развитой за¬падной науки.
Подчеркнем значительный вклад российских ме¬диков и физиологов в изучение психологических про¬блем политики. Они внесли и свой вклад в развитие жанра политического портрета. Так, в России начала XX века широкой популярностью пользовалась книга психиатра П.И. Ковалевского «Психиатрические этю¬ды из истории». В ней была представлена целая серия портретов политических деятелей от царя Давида до Петра I, от А.В. Суворова до пророка Мохаммеда, от Жанны д'Арк до Наполеона , Учитывая сильный пси¬хиатрический уклон в анализе автора, мы не будем подробно анализировать здесь эту книгу, хотя и от метим ее определенный интерес. Как и интерес кни¬ги автора того же времени Г.И. Чулкова о русских им¬ператорах, где приведена целая серия талантливых уже сугубо психологических портретов ряда россий-ских правителей .
Некоторые достижения можно отметить и в рос¬сийской исторической науке. Так, в частности, В.0. Ключевский первым дал сравнительно развернутый анализ влияния массовой психологии — в частности, феномена массовых настроений, на раз¬витие динамичных политических процессов и кри-зисных ситуаций. Тем самым, он заложил основы политико-психологического понимания российской истории. Психологические факторы и их роль были особенно очевидны В.О. Ключевскому в ходе серьез¬ных политических сдвигов и потрясений. Например, по В.О. Ключевскому, знаменитая «смута» начала XVII века создала особые предпосылки для жизни об¬щества. «Во-первых, прервалось политическое преда¬ние, старый обычай, на котором держался порядок в Московском государстве». Во-вторых, «Смута поста¬вила государство в такие отношения к соседям, кото¬рые требовали еще большего напряжения народных сил для внешней борьбы», чем раньше. «Отсюда, из этих двух перемен, вышел ряд новых политических понятий, утвердившихся в московских умах, и ряд новых политических фактов...». Говоря современным языком, произошел серьезный сдвиг в политической культуре тогдашнего российского общества. «Преж¬де всего, из потрясения, пережитого в Смутное вре¬мя, люди Московского государства вынесли обиль¬ный запас новых политических понятий, с которыми не были знакомы их отцы... Это и есть начало поли¬тического размышления». Одним из таких вновь появившихся понятий, например, было «настроение общества»: «...внутренние затруднения правительст¬ва усиливались еще глубокой переменой в настрое¬нии народа. Новой династии приходилось иметь дело с иным обществом» . Это общество, по убеждению В.О. Ключевского, за четырнадцать лет Смуты осоз¬нало главное: «Государство может быть и без госу¬даря».
На рубеже XIX—XX веков отдельные политико-пси¬хологические проблемы рассматривал в своих трудах Г.В. Плеханов. Затем наступило время участников фев¬ральской революции 1917 г. Развитие российской поли¬тической культуры и, в частности, особенности русского политического сознания пытался проследить в своих ра¬ботах П.И. Милюков . Примерно тот же исторический опыт анализировал с психологической точки зрения из¬вестный больше как социолог П.А. Сорокин.
В дальнейшем, значительный набор политико-пси¬хологических идей был не только высказан, но и реали¬зован на практике В.И. Лениным и его соратниками в ходе революции 1917 г., а также предшествовавшего ей и, главное, последовавшего после нее периода. Можно по разному относиться к идеологическим взглядам В.И. Ленина (в частности, выше мы уже приводили при¬мер достаточно убедительной критики социализма и его «апостолов» Г. Лебоном), однако нельзя закрывать гла¬за на главное. В.И. Ленин и элита большевистской партии сумели в сложнейших условиях показать себя исключительными политологами-практиками. В частно¬сти, сам В.И. Ленин, будучи политиком значительной силы, успевал еще и своевременно рефлексировать свои политические действия. В этом, аналитическом плане, серьезное изучение практического политико-психоло¬гического наследия В.И. Ленина еще впереди — после того, как спадет идеологический ажиотаж вокруг его имени.
Однако уже к концу 20-х гг. прошлого века, через десяток лет после октябрьской (1917 г.) революции все российские исследования по политической психологии практически были свернуты. Они практически прекра¬тились и были возрождены лишь в начале 80-х годов. Причины этого понятны: тоталитарный режим не нуж¬дался ни в знании, ни в учете человеческой психоло¬гии — ее заменяла единообразная идеология. Обратим внимание на ряд любопытных фактов. Во-первых, все современники, описывая события 1917 г., используют термины «восстание» и «переворот». Термин «рево¬люция» встречается в единичных, чисто пропаган¬дистских случаях (публичные выступления самого В.И. Ленина). Он появляется в сравнительно широком употреблении новой элиты только с 1920 г. Во-вторых, официально до середины 20-х годов, отмечались две даты: годовщина февральской демократической револю¬ции и октябрьского вооруженного восстания. Затем от-мечать годовщины февральских событий перестали, а слово «революция» в сочетании с прилагательным «со¬циалистическая» стало относиться исключительно к октябрьским событиям. Наконец, в-третьих, в конце 20-х годов появился эпитет «Великая». Так и возникла «Ве¬ликая октябрьская социалистическая революция» — уже не как реальное событие, а как феномен массового политического сознания. Это всего лишь один пример вполне эффективного практического использования политической психологии правящими кругами России того времени.
Как уже говорилось в одной из предыдущих глав, следующий этап развития политической психологии в России начался только во второй половине 80-х гг. Это было связано с ревизией монополии марксистских взглядов на социально-политическое развитие, а так¬же с нараставшей потребностью общества узнать по¬больше о самом себе. Так начала развиваться уже рас¬сматривавшаяся выше «психология политики».
На современном этапе, российская политическая психология постепенно становится частью мировой политической психологии. Опыт психологического осмысления последних лет российской истории, тех крупномасштабных социально-политических реформ, которые пережило и продолжает переживать россий¬ское общество, представляют собой уникальный мате¬риал. Уже началось и, видимо, будет продолжаться в дальнейшем его совместное освоение российскими и западными исследователями — в частности, в рамках концепций модернизации политической культуры, политического сознания и самосознания, а также мо¬дели «политического человека» в целом.

СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ
Фундаментальные теоретические разработки не¬посредственно в сфере политической психологии, уже отличные от отдельных политико-психологических фрагментов неких более общих конструкций, начались в США в 60-ые гг. под влиянием усилившегося тогда во всей западной гуманитарной науке так называемо¬го «поведенческого движения». Бихевиоризм тогда превзошел по популярности даже вытесненный им психоанализ. Соответственно, во всех науках чуть ли не все феномены пытались объяснять «повсденчески». Для развития политической психологии это оказалось удивительно кстати.
Именно тогда сочетание слов «политическая пси¬хология» приобрело отдельный и вполне самостоятель¬ный смысл. Соответственно, именно тогда при Амери¬канской психиатрической ассоциации была создана вначале просто специальная группа по изучению пси¬хологических проблем международной политики. В 1970 г. эта группа переросла в Институт психиатрии и внешней политики при данной Ассоциации, Наконец, как уже говорилось выше, в 1968 г. в Американской ас¬социации политических наук возникло вполне само-стоятельное отделение политической психологии, а в 1978—79 гг. на его основе было организовано Между¬народное общество политической психологии (ISPP).
Данное общество объединяет ныне около 1000 ис¬следователей — психологов, социологов, политологов, психиатров и других специалистов из разных стран, целенаправленно исследующих психологические ас¬пекты внутренней и внешней политики. С 1979 г. это общество выпускает свой специализированный печат¬ный орган — журнал «Политическая психология» («Po¬litical Psychology»). С конца 60-х гг. вначале в Йельском университете, а затем и в других ведущих универ¬ситетах США стали читаться специализированные курсы политической психологии. В 90-е гг. в 78 универ-ситетах США и Канады читалось более 100 курсов по¬литической психологии. Лекции и семинары по поли¬тической психологии слушало более 2300 студентов только младших курсов .
В 1973 г. вышла в свет первая фундаментальная коллективная монография под редакцией Дж. Кнутсон, в которой подводились некоторые итоги развития по¬литической психологии и определялись направления дальнейших исследований . После этого монографии стали выходить десятками. В 1986 г. под редакцией М- Германн вышла новая фундаментальная книга по политической психологии . В этой книге с наибольшей полнотой анализируется практически весь сегодняш¬ний день западной политической психологии. На под¬ходе и новые книги, уже с учетом опыта последних де-сятилетий.
Как уже всем очевидно, современная политическая психология предстает как широкая сфера исследований со своим предметом, объектом, крутом специалистов, объединенных общим пониманием задач и направлений дальнейших поисков. Наиболее важными проблемами этой области науки являются, прежде всего, наи¬более актуальные аспекты внешней и внутренней по¬литики: терроризм, охрана окружающей среды, кризис общественных отношений, субкультуры протеста, недо¬верие граждан правительству, этнические конфликты, дискриминация отдельных социальных групп и т. п. Хотя, разумеется, в каждой стране, в каждом обществе существуют свои наиболее важные и актуальные поли¬тико-психологические проблемы.
В целом же, актуальные проблемы всей политиче¬ской психологии группируются вокруг пяти крупных вопросов. Во-первых, это вопрос о том, как конкретно происходит закрепление и развитие политических взглядов людей — то есть, вопрос о механизмах поли¬тической социализации. Во-вторых, вопрос о том, ка¬кое воздействие и как именно оказывают политиче¬ские взгляды на политическое поведение — вопрос о связи политического сознания с политическим дейст¬вием. В-третьих, это вопрос о том, как принимаются политические решения — вопрос о механизмах власти и влияния на нее. В-четвертых, вопрос о том, как фор¬мируется личность политического деятеля — вопрос о механизмах политического лидерства. Наконец, в-пя¬тых, это вопрос о том, как зависит политический про¬цесс от культурного контекста — вопрос о связи кон¬кретной политики с политической культурой общества в целом. Хотя, разумеется, и этот круг проблем отра¬жает далеко не все приоритеты современной полити¬ческой психологии.
Безусловно, сами западные политические психоло¬ги прекрасно осознают недостаточность существующих исследований даже по наиболее важным политическим проблемам, как и необходимость построения такой об¬щей политико-психологической теории, в которой объ¬ектом психологического исследования был бы полити¬ческий процесс в целом, а не отдельные его части, аспекты и компоненты. Однако пока максимум, на что претендует реально существующая политическая пси¬хология, это создание «карт», на которые наносятся уже известные материки и острова знания о политической психологии .
В этой связи, стоит обратить внимание на то, что в западных странах политической психологией всерьез занимаются и некоторые политики-практики. Наверное, за этим как раз и стоит определенная неудовлетворен¬ность теми знаниями, которые может дать наука. Поли¬тик берется за то или иное дело самостоятельно обычно только и именно тогда, когда его явно не удовлетворяют материалы, предоставляемые консультантами, советни¬ками и экспертами. Хорошо это или плохо — покажет время. Однако трудно не согласиться с тем, что включе¬ние самих политиков в регулярные занятия политиче¬ской психологией придает ей дополнительные стимулы для дальнейшего развития.
Так, один из кандидатов в президенты США на выборах 1988 г. М. Дукакис активно работает в облас¬ти политико-психологической теории. Пытались психологически осмыслить свой политический опыт такие известные политики, как Р. Никсон и Д. Локард. Час¬тично, в ряде книг, это попытались сделать и россий¬ские политики М, Горбачев и Б. Ельцин. Говоря в це¬лом, занятия политической психологией становятся все более престижным занятием.

NB

1. Политико-психологические идеи получили широкое распространение задолго до оформления политиче¬ской психологии в качестве самостоятельной науки. Более того, в ранней истории человечества пробле¬мы «субъективного фактора» были даже более зна¬чимы, чем теперь — просто в силу меньшей разви¬тости фактора «объективного». Великие ораторы Древней Греции (Демосфен) первыми открыли ме-ханизмы воздействия на разные типы народов. Древ¬ний Рим (Плутарх, Светоний) открыл и описал меха¬низмы осуществления личной власти, прихода к ней и борьбы за нее. Огромную роль в развитии полити¬ко-психологических идей сыграл Аристотель, опи¬савший прежде всего человеческое содержание раз¬ных форм политической организации власти. Однако все это были отдельные находки, догадки, размыш¬ления, Политическая психология древности не мог¬ла стать самостоятельной наукой потому, что была еще слишком непосредственной практикой.
2. Появление работы Н. Макиавеллли «Государь» в эпо¬ху Возрождения сыграло принципиально важную роль в развитии всех направлений политической нау¬ки, и политической психологии в частности. Значи-тельно расширился набор политико-психологических факторов, которые осознавались как важные в ор¬ганизации власти и управления. Искусство психоло¬гической игры, учет психологии подданных, умение улаживать конфликты и, главное, руководствоваться базовым принципом «цель оправдывает средства» — вот моменты, которые Н. Макиавелли считал важ¬нейшими для удачливого правителя. Неразборчи¬вость в средствах достижения цели считается самым уязвимым пунктом в позиции Н. Макиавелли. Имен¬но поэтому термин «макиавеллизм» в политике и стал нарицательным. Однако именно по этой же причине «Государь» до сих пор считается лучшим практическим наставлением для правителей. Эпоха Просвещения обогатила политическую психологию взглядами ряда философов — Т. Гоббса, Дж. Локка, Ж.-Ж. Руссо и, особенно, Ш.Л. Монтескье. В целом, данная эпоха серьезно продвинула понимание не только общих, но даже совершенно конкретных психологических факторов в политических процессах. Кроме того, эпоха Просвещения стала родоначальницей жанра книжных описаний наблюдений и размышлений такого рода, а также их философско-методологического осмысления. По сути, именно эпоха Просвещения и заложила базовые философские основы для тех уже вполне конкретные направлений политической психологии, которые уже были как бы намечены предшествующей историей, но стали активно развиваться практически сразу после этой эпохи.
3. XIX и XX века в истории политико-психологических идей знаменательны доминированием двух школ. Во-первых, это исследования толпы, которая показала свою силу в политических событиях ХIX века (Г. Тард, Ш. Сигеле, Г. Лебон). Толпа обычно несла социалистические идеи — соответственно) анализ политической психологии социализма стал продолжением исследований массовой психологии). Г. Лебон заложил основы политико-психологического анализа политических режимов и идеологий. К сожалению, в дальнейшем это направление не получило распространения.                      Во-вторых, на рубеже двух столетий в самостоятельную школу развился психоанализ 3. Фрейда, проявивший свою экспансию и в политико-психологической сфере. Помимо исследований все той же психологии масс (3. Фрейд считал, что поведение чeловека в толпе сравнимо с гипнотическим пoвeдeнием), психоанализ ввел в обиход зарождающейся политической психологии ряд методических прие¬мов. Важнейшим его вкладом стал метод создания психобиографий отдельных политических лидеров, а также психоистория как своего рода «психобио¬графия» той или иной эпохи. Своеобразным следствием психоанализа стало появ¬ление Чикагской научной школы. Ее виднейший представитель Г.Д. Лассуэлл попытался соединить психоанализ с политической наукой, причем сделал все это в рамках приходящего на смену психоанали¬зу «поведенческого движения». Такой сложный син¬тез привел к неожиданному успеху. Фактически, именно от работ Г.Д. Лассуэлла и начинается реаль¬ный отсчет существования западной политической психологии.
4. Развитие политико-психологических идей в России заметно отставало от мирового развития. В значи¬тельной мере это компенсировалось тем, что в рос¬сийской культуре функции гуманитарного знания вообще, и политической психологии в частности, при отсутствии соответствующих наук, брала на себя художественная литература. А.С. Пушкин, Л.Н. Тол-стой, Ф.М. Достоевский внесли многое в коллекцию политико-психологических наблюдений и размышле¬ний на соответствующие темы. В чисто научных рамках следует выделить работы Н.К. Михайловского — автора теории «героя» и «толпы». В историческом плане много политико-психологических размышлений встречается в тру¬дах В.О. Ключевского. С рефлекторно-физиологических позиций объяснял политическое поведение значительных общностей людей В.М. Бехтерев. Зна¬чительный вклад в практическую реализацию поли¬тико-психологических идей, а также в рефлексию реальных политических событий внесли лидеры и участники вначале февральской, а затем и октябрь¬ской (1917г.) российских революций.
5. Во второй половине XX века политическая психоло¬гия, наконец, смогла оформить свой официальный научный статус: появились соответствующие корпо¬ративные организации, университетские курсы, пе¬риодические издания, монографии и т. д. В профес¬сиональных политических психологах все больше стали нуждаться политики, а отдельные политики сами занялись политической психологией. Однако вместе с повышением статуса и престижа, перед политическои психологией стали появляться и новые, ранее неведомые проблемы. Возникла необходимость разработки ближайших, тактических, и стратегиче¬ских перспектив развития, проблемы саморефлексии самой науки. Современное состояние политической психологии — это вполне динамичное состояние постепенно нарас¬тающего развития. Главное, что нарастают сами тем¬пы этого развития, что особенно характерно для рос-сийской политической психологии. После периода своего полуподпольного существования, она вошла в качестве составной части в мировую политическую психологию. С учетом же того, что в последнее десятилетие как раз Россия поставляет наибольшее количество эмпирического материала именно поли¬тико-психологического характера, можно смело про¬гнозировать дальнейшую, причем все более тесную интеграцию российской политической психологии в мировую науку.

Для семинаров к рефератов:
1. Лебон Г. Психология социализма. — СПб. - 1908.
2. Макиавелли Н. Государь. — М., 1990.
3. Ольшанский Д.В. Политическая психология. // Пси¬хологический журнал. — 1992. — № 2. — С. 173—174.
4. Политическая психология. / Под ред. Юрьева А.Д. — Л.,1992.
5. Фрейд 3., Буллит У. Т.Е. Вильсон: 28-й президент США. Психологическое исследование. — М., 1992.
6. Handbook of political psychology. — San Fr., 1973.
7. Lasswell H.D. Psychopathology and politics. — Chica¬go, 1931.
8. Political psychology: contemporary problems and is¬sues. — San Francisco, 1986.


Глава 4
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ ЛИЧНОСТИ

Человек и политика. Объектное и субъектное отноше¬ние к индивиду. Подчинение и интерес как основные поня¬тия данных позиций.
Политическая социализация: становление личности. Индивид, индивидуальность, личность. Механизмы полити¬ческой социализации на общесоциальном, социально-психо¬логическом и индивидуально-психологическом уровнях. Ос¬новные возрастные стадии политической социализации и их особенности.
Генезис политического сознания и политического мыш¬ления по Дж. Адельсону: восемь основных новообразований 11—18 лет. Основные системы политической социализации: система целенаправленной социализации; стихийной социа¬лизации; самовоспитание и самообразование. Политическая активность. Политическая пассивность. Политическое от¬чуждение.
Политическое участие: позиции гражданина. Некото¬рые особенности политического участия в авторитар¬ном, тоталитарном и демократическом обществах. Ос¬новные мотивы политического участия или неучастия граждан.
Политическая организация: появление лидера. Полити¬ческий лидер и политическое лидерство: общие представ¬ления. Авторитет как условие лидерства. Авторитет лож¬ный и истинный. Политический «образ» мира как стержень политической психологии лидера. Доминирование и подчи¬нение как психологические факторы лидерства. Психологи¬ческие механизмы воздействия лидера на ведомых. Типы лидеров. Личностно-психологические черты лидера. Много¬уровневая структура личности лидера.
Психология политической элиты.

В последние годы проблема личности в политике привлекает к себе все большее внимание исследова¬телей. Хотя это — черта совсем недавнего времени. До этого политические психологи, находившиеся под излишнем влиянием политологии, стремились постро¬ить «объективную науку». Да и политическая психо¬логия не сразу овладела арсеналом качественных методов исследования, позволяющих подступиться к слишком субъективному объекту — отдельному инди¬виду .
Однако даже признавая теперь необходимость серьезной постановки вопроса о политической психо¬логии личности, наука делает это как бы наполовину. Нет вопросов в отношении «выдающихся личностей», личностей политиков, особенно лидеров, оказываю¬щих решающее влияние на политику. Это подвергает¬ся тщательному и скрупулезному изучению. Однако в тени до сих пор остается личность отдельного челове¬ка, обычного, рядового индивида в политике. Он про¬должает рассматриваться как всего лишь некая, пусть отдельная, но все же часть в принципе обезличенной «массы». Однако представляется, что это — временное явление. Сама по себе общая тенденция демократиза¬ции общественной жизни, вовлечение в политику но¬вых, ранее пассивных слоев населения диктует необ¬ходимость заниматься конкретными представителями этих слоев.
Однако и их можно рассматривать по разному. В науке известны два метаподхода к проблеме лич¬ности в политике: «объектный» и «субъектный». Когда-то на обложке первого издания книги Т. Гоббса «Левиафан» был изображен большой человек, со¬ставленный из множества маленьких человеческих фигурок. Подразумевалось, что «большой человек» — это общество, состоящее из «маленьких людей», но вос¬производящее все свойственные им качества и функ¬ции. Это был определенный символ, за которым стояло сразу много смыслов. В частности, подразумевалось, что мы, «маленькие люди», подчиняем себя «большо¬му человеку», обществу.
Этот взгляд получил развитие в многочисленных трудах Т. Гоббса, Г. Спенсера с его «организмической» теорией, А. де Токвиля, Ж.-Ж. Руссо и других мыслителей. В разных формах, они отстаивали пози¬цию подчинения человека государству. Необходи¬мость подчинения Т. Гоббс мотивировал неразумной, эгоистической и потому нуждающейся в контроле природой человека. Современные приверженцы этой позиции оправдывают ее управленческими задачами (Д. Белл, С. Липсет, У. Мур), необходимостью «обес¬печения устойчивой демократии» (Р. Даль, У. Корн-хаузер), или даже важностью «достижения большего равенства» (Дж. Роулз, Г. Гэнс и др.). Для этих и дру¬гих сторонников данного подхода человек выступает в качестве объекта политики, нуждающегося в кон¬троле и подчинении со стороны надличностных обра¬зований.
Противоположный взгляд базировался на идущем от А. Смита, У. Годвина и др. понятии «интереса». Именно в личном интересе людей видели они основ-ной механизм, приводящий в движение политику. Модель «интереса» предполагает, что социальный и по¬литический порядок складывается как результат со¬четания интересов разных людей. Поэтому нужно не подавление, а согласование интересов свободных ин¬дивидов. На такой либеральной позиции ныне основы¬вается все больше ученых.
Однако ситуации в истории политики бывают раз¬личными. Результируя разные подходы и позиции, Ф. Гринстайн выделила три основных фактора, определяющих роль отдельной личности в политике. Во-первых, это ситуации появления новых политических обстоятельств, не имевших аналогов в истории. Во-вторых, появление сложных и противоречивых ситуа¬ций с большой степенью неопределенности. Наконец, в-третьих, возникновение ситуаций с выбором между разными силами, предлагающими разные политиче¬ские решения. В целом же, роль личности в политике тем выше, чем более восприимчива среда к тому, что ей предлагает личность, чем сильнее позиции челове¬ка в политической системе, и чем ярче «Я» конкрет¬ного политика.
Однако и здесь главным является вопрос об отдельных, «ярких», выдающихся политиках. Нас же, для начала, будет интересовать вопрос иного плана. Откуда вообще берутся люди в политике? Как простой, «рядовой человек» становится личностью в политическом смысле — личностью гражданина?

ПОЛИТИЧЕСКАЯ СОЦИАЛИЗАЦИЯ:СТАНОВЛЕНИЕ ЛИЧНОСТИ
Разумеется, человек не рождается политиком, как не рождается он ни личностью, ни, тем более, гражда¬нином. И гражданином, и личностью его признают государство или общество, воспитав у него соответст¬вующие качества. Для гражданина это законопослуш¬ность и лояльность к государству, его политической системе и господствующей политической культуре. Для личности это соответствие тем требованиям-ожи¬даниям, предъявляемым человеку группой или всем социальным окружением, включая цели и ценности группы, умение верно исполнять социальные роли, быть адекватным принятым нормам и не нарываться на санкции за их отклонение.
В понимании политической социализации приня¬то отталкиваться от общего понятия «социализация» личности, используемого в социологии и социальной психологии. Социализация, в широком смысле, озна¬чает включение индивида в общество через оснаще¬ние его опытом предыдущих поколений, закрепленных в культуре, его превращение в личность через усвое-ние принятой системы социальных ролей. В конечном счете, не случайно принятое в русском языке слово «личность» имеет корни в понятии «личина», а анало¬гичное понятие в романских культурах (например, personality в английском языке) — от греческого сло¬ва «персона», означавшего маску в древнегреческом театре. Умеет человек менять маски и играть социаль¬ные роли — признается личностью. Не умеет — зна¬чит, еще не дорос. Значит, процесс социализации лич¬ности еще не закончен,
Хотим мы того или не хотим, но «личность» — оце¬ночное понятие. «Личностью» признает человека то или иное окружение, группа, общество — как бы награж¬дая этим титулом за верность себе и своим интересам. ценностям, нормам. Был ли В.Ленин настоящей лично¬стью? Безусловно, да — для миллионов его сторонников в России XX века. Но, безусловно, нет — для миллио¬нов его противников во всем мире. Был ли настоящей личностью А. Гитлер ? И здесь два ответа. Он, безуслов¬но, был такой личностью для миллионов немецких бюргеров, чьи интересы выражал, затевая мировую войну. И наоборот, он был преступником, сумасшедшим, ан¬тиличностью для большинства человечества, создавшего антигитлеровскую коалицию. Все ответы здесь отно¬сительны. Дальше же все зависит от самого человека и его выбора. Нравится ему данная группа, является она для него референтной — он постарается стать в ней лич¬ностью. Не нравится — найдет что-то иное, возможно, в другой политической системе.
А.Н. Леонтьев  разделял три понятия: индивид, индивидуальность, личность. Индивид — любой чело¬век по праву рождения, как представитель биологиче¬ского вида Homo sapiens. Индивидуальность— это индивид, показавший свою особенность, чем-то (не важно, чем) выделившийся из строя биологически равных индивидов. Наконец, личность — это индиви¬дуальность, поставившая себя на службу определенной социальной среде, включая ее политическую культу¬ру, и как бы награжденная этим званием. Говоря фи-лософским языком, сущность человека есть богатство всех общественных отношений. Понятие «личность» отражает стремление к этой сущности. Чем больше социальности (все тех же ценностей, норм, образцов поведения) «впитает» в себя человек, тем для больше¬го числа людей станет личностью. Чем более полити-зированной будет эта социальность, тем больше он станет политической личностью.
Соответственно, политическая социализация — это процесс включения индивида в политическую сис¬тему посредством оснащения его опытом данной сис¬темы и возникшего на ее основе государства, закреп¬ленном в политической культуре. То есть, это такой процесс взаимодействия индивида и политической системы, целью которого является адаптация индиви¬да к данной системе, превращение его в личность гра¬жданина.
В процессе взаимодействия индивида с политиче¬ской системой происходят два ряда процессов. С од¬ной стороны, система воспроизводит себя, рекрутируя и обучая, приспосабливая к себе все новых членов. Политическая система в этом процессе играет роль механизма сохранения политических ценностей и це¬лей системы, дает возможность сохранить преемственность поколений в политике. С другой стороны, требования политической системы переводятся в структуры индивидуальной психики, становятся политическими свойствами личности или, иными словами, свойствами личности как политической ипостаси ин¬дивида. В результате, политическая социализация фор¬мирует политическое сознание личности и ее полити¬ческое поведение, а в целом, в процессе политической социализации происходит становление личности гра¬жданина — члена данной политической системы .
Понятие «политическая социализация» шире, чем понятия политического воспитания, образования или просвещения. Оно включает в себя не только целенаправленное воздействие форм (политических институ¬тов) и содержания (политических процессов) гос¬подствующей политико-идеологической системы на человека, но и стихийные («внесистемные») влияния, а также собственную активность человека, направлен¬ную на освоение окружающего его политического мира. Человек обладает способностью выбирать из предлагаемого ему набора политических позиций те, которые отвечают его внутренним предпочтениям и убеждениям, причем не только осознанным, но и не¬осознанным. Более того, человек обладает возможно¬стью встречного воздействия на социализирующую его систему и ее агентов, что превращает этот процесс из механического «воздействия» системы на пассив-ного индивида, во взаимную адаптацию индивида и системы друг к другу.
Механизмы политической социализации функ¬ционируют на нескольких уровнях. Обобщенно, при¬нято выделять общесоциальный, социально-психоло-гический и индивидуальный или внутриличностный уровни действия этих механизмов. На общесоциаль¬ном уровне общества в целом и образующих его боль¬ших групп, на человека действует огромное число макросоциальных и макрополитических факторов, подлежащих человеческой оценке и, на основе этой оценки, выработке соответствующего отношения к данному обществу и его политической системе. На социально-психологическом уровне, политические цели и ценности транслируются системой как через большие, так и через малью группы, членом которых является индивид. На основе непосредственного обще¬ния и взаимодействия, человек приобщается к элемен-там политической системы на житейском уровне, вырабатывая эмоциональное к ним отношение. На индивидуальном уровне, в качестве механизмов поли-тической социализации выступают индивидуально-психологические структуры, на основе которых по¬степенно и формируются те потребности, мотивы, установки и стереотипы, которые затем управляют сознанием и поведением человека в политике.
Политическая социализация включает несколько основных стадий. Стадии или этапы политической со¬циализации прежде всего связаны с возрастными изменениями в ходе созревания человека, становления его личности. На первых стадиях его развития проис¬ходят основные изменения, закладываются основы по¬литической социализации и становления личности гра¬жданина. В современном обществе это начинается достаточно рано. Уже в 3—4 года ребенок приобрета¬ет, в доступных для него формах, первые сведения о политике через семью, средства массовой информации, ближайшее социальное окружение. Такая вполне дос¬тупная информация дает свои результаты, действуя на детское подсознание.
В специальных экспериментах американским де¬тям этого возраста предлагался набор «разноцветных картинок» — флагов государств-членов ООН. Экспериментатор просил выбрать из всего большого набора только две «картинки» — «самую приятную» и «самую противную». Подавляющее большинство американ¬ских детсадовцев в качестве «самой приятной» такой картинки совершенно неосознанно выбирало свой, американский флаг. Соответственно, наоборот: в ка¬честве наиболее «противной» картинки фигурировал «серпасто-молоткастый» красный флаг теперь уже экс-СССР.
Можно долго обсуждать специфические особен¬ности детского зрительного восприятия, однако, дело совсем не в нем. Дело в той системе политической пропаганды, которая активно и с пользует политиче¬скую символику для обозначения позитивных, с ее точки зрения, и негативных ценностей. Причем, символика эта используется настолько автоматически, что действует практически бессознательно. Поверьте, рядовые американцы не создают особых церемоний вокруг поднятия и спуска национального флага перед своими домами — это просто въелось в кровь, вошло в привычку, стало обязательным элементом образа жизни. Вот дети и видят эту «картинку» над головой, ползая по лужайке, и запоминают ее, ассоциируя с чистым небом и ясным солнцем. Они еще не знают слова «флаг», но уже убеждены, что свой флаг — самый лучший.
Позже, когда ребенок идет в школу, начинается новая стадия политической социализации. Под влия¬нием специальных социализирующих институтов про¬исходит не только количественное накопление знаний о политике, но и их качественное изменение. В школь¬ном возрасте начинает формироваться сознательное отношение к политике. Следующий, юношеский этап, характеризуется включением новых элементов перо-дачи политических ценностей. Здесь появляются но¬вые инструменты политической социализации — не¬формальные молодежные группы, вся молодежная субкультура в целом. Подчас они могут играть альтер¬нативную роль по отношению к прежним институтам политической социализации, активно знакомя индиви¬да с альтернативными политическими (или аполитич¬ными) представлениями.
Генезис политического сознания — сложный про¬цесс. Не менее сложно развивалось и его изучение. В целом, восприятие психологических моделей когни-тивизма политической наукой шло крайне неравно¬мерно. В нем выделяются два основных этапа. В нача¬ле, в б0-е гг., политические исследователи ухватились за прямой перенос схемы формирования умственных действий и операций от младенчества до юности, соз¬данной известным психологом Ж. Пиаже, на процесс созревания политического сознания детей, их пред¬ставлений о мире, политике, правительстве и т.д. Были продолжены и начатые самим Ж. Пиаже исследования усвоения детьми внешнеполитических знаний.
На втором этапе, в 70—80-е годы прошлого века, когнитивистски ориентированная политическая наука больше, чем детской социализацией, занималась поли¬тической социализацией и ресоциализацией взрослых, становлением их политического сознания, идеологи¬ческих компонентов личности, их влиянием на поли¬тические решения и предпочтения избирателей.
Рассмотрим генезис политического мышления, как основного элемента политического сознания, на примере классических работ Дж. Адельсона. Он, одним из первых, проверил в 60-е гг. идеи Ж. Пиаже относитель¬но изменений детского сознания, связанных с возрас¬том, на образцах собственно политического мышления, то есть, мышления детей о правительстве, законах, ин¬дивидуальных правах граждан и общественном благе . Его группа не только отслеживала изменения в поли¬тическом мышлении молодых людей (11—18 лет) в ФРГ, Англии и США, но и пыталась сравнивать националь¬ные модели.
Оказалось, что политические структуры личности развиваются на разных этапах социализации неравно¬мерно. Так, в возрасте 11—13 лет происходит быстрое развитие политических представлений. Напротив, в 16—18 лет прогресс гораздо скромнее. При этом мыш¬ление 11-летних конкретно, персонализованно и эгоцентрично. Если с ними говорят об образовании, то они имеют в виду учителя, директора школы. Когда гово¬рят о законе — видят перед собой полицейского, пре¬ступника, суд. Упомянут о правительстве — представ-ляют себе королеву, министра или мэра. 15-летний уже способен к абстрактному, обобщенному, формально¬логическому мышлению. Он пользуется понятиями власть, индивидуальные права, свобода, равенство и т. п. Вывод: по мере общего когнитивного развития происходит первое важное изменение политического мышления — оно достигает абстрактного уровня.
Вторая особенность развития политического мышления — расширение временной перспективы. По мере созревания подросток, в отличие от ребенка, начинает осознавать ближайшие и более отдаленные воздействия прошлых политических событий на собы¬тия настоящие и будущие.
Третий момент когнитивного развития — социо-центризм. В раннем подростковом возрасте индивид оценивает политические события по их последствиям Для отдельных людей, не будучи способе увидеть их значение для групп и общества в целом. К среднему подростковому возрасту достигается понимание неко¬торых действий политических организаций и институтов, направленных на коллективные цели, ставящие интересы общества над интересами отдельного чело¬века.
Четвертая особенность — смена характера рас¬суждений. В предподростковом возрасте мышление носит характер немедленного, чувственного, очевид¬ного и прагматического постижения реальности. Ему недостает сложности, детализации. В раннем подрост¬ковом возрасте появляется способность к дедукции, к предвидению возможных последствий тех или иных действий.
Пятая особенность касается самого знания. Отро¬чество отличается особенно быстрым накоплением по¬литических знаний, включая усвоение традиционных политических взглядов, условностей и стереотипов.
Шестое — сила принципов. В середине отроческо¬го периода формируется автономная система этико-политических принципов. С возрастом влияние этих принципов на политические суждения укрепляется, часто оказываясь сильнее немедленного и узко поня¬того интереса.
Седьмой особенностью Дж. Адельсон считал сни¬жение детского авторитаризма. Для 11—12 лет естест¬венно подчинение закону, правительству, которые ребенок не может представить иррациональными, ошибающимися или бесчестными. Более старший ре¬бенок понимает зависимость между неподчинением и наказанием. Дети считают справедливым суровое на¬казание преступника. В 14 лет представления этого рода резко меняются. Подросток становится критич¬ным в отношении власти, он принимает во внимание конкуренцию интересов, привилегии, ценности и принципы, а также объективные препятствия, созда¬ваемые силой или привычкой.
Восьмая особенность подростковой социализации по Дж. Адельсону — появление социальных целей. Большинство подростков критично по отношению к утопическим и идеалистическим целям. Они хорошо представляют «пределы» человеческой природы и со¬циальных изменений, подчеркивая такие негативные качества, как эгоизм, честолюбие и т. п. Лишь немно¬гие подростки всерьез размышляют о радикальной переделке общества. Большинство, считая социальные изменения желательными, принимают существующую политическую систему, требуя ее совершенствования лишь по следующим основным направлениям:
1) сочетание социального мира с законом и поряд¬ком;
2) уменьшение неравенства;
3) рост материальных возможностей и уничтоже¬ние бедности.
В целом, исследователи характеризуют взгляды 11 — 18-летних как «ортодоксальные» и «консервативные»: они находятся на пути превращения «или в пассивных зрителей, или в интеллигентных потребителей».
Симптоматичен общий вывод исследований социализации подростков: у них гораздо шире распростра¬нено стремление к реальной взрослой перспективе, чем к юношеским идеалам. «Идеализм» встречается гораздо реже, чем осмотрительность, осторожность, скептицизм и трезвость. Дж. Адельсон пересмотрел выводы Ж. Пиаже и А. Кольберга, которые в 50—60-е гг. считали наоборот: по мере морального и когнитивного созревания у подростков нарастает неприятие полити¬ческих условностей. По их мнению, чем выше интел¬лект, тем критичнее подростки к существующему обще¬ству и его политической системе.
Вывод Дж. Адельсона звучал неожиданно даже по меркам житейских понятий о юности как времени по¬рывов, мечтаний, романтического видения действитель¬ности вообще и политики в частности. Однако вывод Дж. Адельсона оказался удивительно верным в страте¬гическом отношении. Вот почему он сохраняет свое значение и в новом веке, с компьютерными средства-ми гиперсоциализации, с виртуальными мирами, в ко¬торые погружены нынешние подростки, с их качествен¬но иной когнитивной природой, а выводы Ж. Пиаже и А. Кольберга остались в прошлом столетии.
Политическая социализация не завершается подро¬стковым или отроческим возрастом. Не завершается она и получением паспорта гражданина — это только формальная фиксация появления минимальных граж¬данских прав и обязанностей подросшего человека. Политическая социализация продолжается, в разных формах, всю жизнь. Однако, с течением времени, ее этапы и стадии определяются уже не возрастными из¬менениями, связанными со структурой личности, а с освоением нового социально-политического опыта, усвоением новых социальных и политических ролей, личным участием в политической деятельности. По¬литическая картина мира, складывающаяся у человека, с годами в значительной степени меняется, однако, ее основные, «ядерные» параметры фиксируются в струк¬туре личности. В случаях дисфункций политической системы, затрудняющих передачу политических ценно¬стей новым поколениям и дезориентирующих уже сформировавшихся граждан, в случае ее реформирова¬ния или даже полного краха, у зрелых граждан проис¬ходит возврат к ранним базовым представлениям, по¬лученным в ходе ранней, первичной социализации . Но этим ли объясняется неугасающая популярность социа диетических представлений в постсоветском россий¬ском обществе?
В целом, принято разделять три основные системы политической социализации. Во-первых, это система прямой, целенаправленной социализации. К ней отно¬сятся непосредственно связанные с человеком элемен¬ты государственного устройства, политические инсти¬туты, партии, организации и движения. В наиболее важном для политической социализации, молодом воз¬расте, это детские, подростковые и молодежные поли¬тические организации. Во-вторых, система стихийной социализации. Это неформальные объединения, несу¬щие элементы контркультуры по отношению к господ-ствующей политической культуре. Как правило, сюда входят специфические группировки в рамках молодеж¬ной субкультуры, самодеятельные молодежные объеди¬нения, кружки, клубы и т. д. Часто это представители иных, не просто субдоминантных, а даже оппозицион¬ных политических культур. В-третьих, это самовоспи¬тание и самообразование, выполняющие функции сис¬темы политической аутосоциализации. Она отражает самостоятельный, активный, творческий выбор самосо¬циализирующегося субъекта, и может включать различ¬ные источники политической информации (книги, сред¬ства массовой информации, интернети т. д.). Элементы названных выше основных систем политической социа¬лизации и включенные в них люди выступают в качест¬ве специфических агентов социализации.
Отдельно фигурируют механизмы, агенты и осо¬бые системы ресоциализации, необходимость в кото¬рой иногда возникает при резких сменах политической системы, связанных со сменами политического строя, режима и т. д.
В современном мире активно развиваются две ос¬новные тенденции, в борьбе которых происходит про¬цесс политической социализации. С одной стороны, во всем мире усиливаются общественные потребности в политическом развитии личности, ее активном включе¬нии в политическую жизнь, росте ее политического самосознания. Особенно ярко эта тенденция проявляется в процессах демократизации. С другой стороны, суще¬ствует и противоположная тенденция, проявляющаяся в разных формах отчуждения человека от государства, политических институтов и процессов принятия поли-тических решений. О первой тенденции говорит рост активности и информированности людей в отношении политики, приход в политику новых слоев населения, которые ранее были выключены из нее. Вторая, проти-воположная тенденция отражается в добровольном или насильственном политическом отчуждении граждан, апатии и цинизме, недоверии к власти и официальной политике, в падении поддержки политических институ¬тов, партий, государства со стороны населения. Рассмот¬рим три основных, хотя и самых крайних варианта, к которым могут приводить изложенные тенденции.
Политическая активность — деятельность поли¬тических групп или индивидов, связанная со стрем¬лением изменить политический или социально-эконо¬мический порядок и соответствующие институты. В наиболее широком смысле проявляется в революци¬онных изменениях общества или его реформировании. На индивидуальном уровне — это совокупность про¬явлений тех форм жизнедеятельности человека, в ко¬торых выражается его стремление активно участво¬вать в политике, отстаивая свои права и интересы. Этот вариант — цель и идеал так называемой «активист¬ской» политической культуры, распространенной в за¬падных демократиях.
Политическая пассивность (индифферентность или индифферентизм, от лат. понятия indifferens — безраз¬личный) — безразличие к политике и нежелание прини¬мать участие в политической жизни. От индивидуальных позиций, может развиваться до масштабов массовых настроений. Помимо внутренних, чисто психологиче¬ских проявлений, поведенчески политическая пассив¬ность выражается в отказе от выполнения гражданско-fo долга— например, от участия в выборах. Обычно «хроническая» политическая пассивность служит при¬знаком неразвитой политической культуры тех или иных слоев общества или общества в целом. В случае разви¬тия политической пассивности в случаях, когда ранее она отсутствовала, это говорит о росте отрицательного отношения к действиям властей или их представителей. Обычно, политическая пассивность — это начальная форма протеста против политики властей.
Политическое отчуждение — политико-психологи¬ческое следствие чрезмерной бюрократизации полити¬ческой жизни. Следствием бюрократизации, как пока¬зал еще М. Вебер, является обезличивание человека, утрата им индивидуальной инициативы и свободы дей¬ствий, превращение его в простого исполнителя воли организации или государства. В современном обществе политическая власть немыслима без капитальных организационной и институциональной основ. Эти основы, маскируясь демократическими процедурами формирования властных структур, выступают на первое место, часто скрывая от объектов власти ее реальный источник (например, обладание собственностью). В итоге, объекты власти оказываются лишены возможности стать субъектами властных отношений и влиять на характер принимаемых решений, почему и воспринимают власть как отчужденный от себя феномен. Таким образом, человек лишается своих политических характеристик, утрачивает всякое, далее критическое отношение к политическому строю, превращается в «одномерного человека» (выражение Г. Маркузе).
В диалектической борьбе политической активности и пассивности происходит развитие новых механизмов регуляции политического поведения и нового субъекта политики — личности активного, информированного, принимающего самостоятельные решения и несущего за них ответственность гражданина. Общий вектор развития процессов политической социализации ведет к постепенной замене традиционных меха¬низмов жесткого внешнего контроля за человеком на его собственные, внутриличностные саморегуляторы политического поведения. В конечном счете, именно они являются главным результатом политической со¬циализации как таковой.

ПОЛИТИЧЕСКОЕ УЧАСТИЕ: ПОЗИЦИИ ГРАЖДАНИНА
В конечном счете, политическое участие — это как бы «выход», реальное поведенческое следствие, отра¬жение и выражение процессов политической социали¬зации. Если в процессе политической социализации происходит в основном когнитивное и, отчасти, эмоцио¬нальное взаимодействие индивида с политической сис¬темой, то процессы политического участия (или не¬участия) показывают эффективность политической социализации индивида. По сути, политическое участие показывает, удалось ли политической системе «овла¬деть» индивидом или же у него остались некоторые ресурсы индивидуального сопротивления, связанные с осознанием личных интересов.
Под политическим участием понимается неотъем¬лемое свойство политической или иной управляющей (или самоуправляемой) деятельности людей, которое служит одним из средств выражения и достижения их интересов. Политическим участие становится тогда, когда индивид или группа вовлекаются во властные политические отношения, в процесс принятия реше-ний и управления, носящих политический характер. Наиболее развитым типом такой политической общ¬ности является государственно-организованное об-щество.
Свободное, добровольное участие граждан в поли¬тике является одним из важнейших индикаторов каче¬ственных особенностей политических систем, степени их демократизма. В демократическом обществе, тео¬ретически, такое участие — всеобщее, равноправное, инициативное и действенное, особенно в решении во¬просов, затрагивающих существенные интересы гра¬ждан и находящихся в их непосредственной компетен¬ции. Оно выступает для них средством достижения своих целей и интересов, реализации потребностей в самовыражении и самоутверждении, чувства граж¬данственности. Такое участие обеспечивается соответ¬ствующими государственно-правовыми институтами, нормами и процедурами, в совокупности составляющи¬ми основы правового государства, демократического политического режима. Другим необходимым услови¬ем демократического участия является относительно равномерное распределение среди различных членов общества таких ресурсов реального политического участия, как деньги, образование, знание механизмов лринятия решений и лиц, принимающих эти решения, свободное время, реальный доступ к средствам массо¬вой информации и т. п.
В зависимости от характера политического режима, традиций, размеров территории и численности населения, развитости коммуникаций и ряда других фак¬торов, возможно разное сочетание прямого (непосред¬ственного) и опосредованного (представительного) по¬литического участия граждан. Важнейшими агентами и, одновременно, посредниками участия в современной обществе выступают политические партии, общественно-политические организации и движения. Основная форма политического участия — выборы и, шире, избирательные кампании. Если целью демократического общества является максимизация политического участия граждан, то другие типы политических режимов имеют свои особенности.
В авторитарном обществе часть населения полностью или частично отстраняется от участия в политике. Там торжествует «власть немногих», которые совершенно не заинтересованы в том, чтобы делиться этой властью.
Тоталитарное же общество парадоксальным образом стремится к мобилизационному вовлечению населения в своеобразные формы квази-участия. Прежде всего, это массовые ритуальные действия поддержки правящего режима. Именно поэтому при реально минимальной или просто номинальной возможности политического участия, при тоталитаризме создается иллюзия всеобщей политизации общества. В этом случае, политическое участие играет преимущественную роль инструмента индоктринации и контроля над политическим сознанием и поведением населения со стороны тоталитарного режима.
В демократическом обществе политическое участие выполняет функции политической социализации и воспитания. Если в тоталитарном обществе запрещены все формы политического протеста, несогласия, и даже несанкционированного согласия с политикой властей, то демократическое общество допускает определенные формы протеста. Они служат инструментами политического обучения граждан.
В истории политической науки, еще Платон и Аристотель специально рассматривали участие и неучастие граждан в делах полиса для выявления причин смен форм государственного устройства. Их интересовала роль участия в становлении идеального государства. Затем интерес к данным вопросам возродился в Новое время. Однако вначале его рассматривали лишь как субсидиарное средство описания и создания идеальной политической стратегии для правителя (Н. Макиавелли), носителей суверенитета и различных образов правления (Ш. Боден), форм и принципов правления (Ш. Монтескье), природы общественного договора, форм правительства и «народного суверенитета». Толь¬ко в XX веке политическое участие стало не просто индикатором развития демократических процессов, но еще и мерилом развитости уровня политической само¬организации личности.
Это связано с проблемой мотивов политического участия. Само по себе внешне наблюдаемое полити¬ческое участие еще не позволяет судить о степени собственной, внутренней активности граждан и их добровольности в этом участии. Реально понимать все это дает только знание внутренних психологических мотивов участия граждан в политике. Согласно данным многочисленных исследований мотивационной сферы рядовых участников политического процесса, выделя¬ются следующие основные виды мотивов политическо¬го участия. Разумеется, это далеко не полный список, В реальной жизни присутствует множество различных конкретных мотивов. Мы приводим ниже лишь основ¬ные, наиболее распространенные:
1. Мотив интереса и привлекательности политики как сферы деятельности. Для определенного типа людей политика просто интересна как сфе¬ра занятий, Соответственно, они и избирают ее в качестве сферы приложения сил.
2. Познавательные мотивы. Политическая систе¬ма дает человеку устойчивую картину мира. Это удобная объяснительная схема, к тому лее дос¬тупная далеко не всем. Соответственно, она и привлекает любознательные умы, особенно в детском и подростковом возрасте. Политиче¬ские знания дают им преимущество над сверст¬никами, хуже ориентированными в политике.
3. Мотив власти над людьми. Один из наиболее древних, глубинных, и потому, не требующих подробных комментариев.
4. Идеологические мотивы. Это устойчивые мотивы, основанные на совпадении собственных ценно¬стей человека, его идейных позиций с идеологи¬ческими ценностями политической системы.
5. Мотивы преобразования мира. Это очень силь¬ные мотивы, связанные с пониманием несовер¬шенства существующего мира и настойчивым стремлением улучшить, преобразовать его. Как правило, мотивы этого рода свойственны для лю¬дей, настраивающихся на профессиональные занятия политикой. Для них политика и есть ин¬струмент преобразования мира.
6. Традиционные мотивы. Очень часто люди уча¬ствуют в политике потому, что так просто при¬нято в их местности, среди родственников, дру¬зей и знакомых.
7. Меркантильные мотивы. Политика, как и иная сфера деятельности, представляет собой, на оп¬ределенном уровне, оплачиваемый труд. Соот¬ветственно, для определенных людей занятия политикой — просто способ заработать, начи¬ная от расклейки предвыборных листовок, кон¬чая постом партийного функционера.
8. Ложные псевдомотивы. Это те квази-мотивы, которые активно формирует пропаганда любой политической системы — начиная от «За Роди¬ну, за Сталина!» до требований «отстоять цен¬ности истинной демократии».
Разные мотивы побуждают к разным вариантам политического участия. Обычно принято выделять «мобильные» (активные) и «иммобильные» (пассивные) формы политического участия. Среди активных форм выделяется, как минимум, шесть основных вариантов. Во-первых, это простейшие реакции (позитивные или негативные) на импульсы, исходящие от политической системы, ее институтов и их представителей, не связан¬ные с необходимостью высокой личной активности человека. Грубо говоря, это реакция зрителя в театре или перед телевизором, воспринимающим некоторые новости. Во-вторых, участие в действия, связанных с делегированием собственных полномочий. Наиболее яркий пример — электоральное поведение. В-третьих, личное участие в деятельности политических организа¬циях, посещение собраний и других мероприятий. В-четвертых, выполнение не разовых поручений, а уже постоянных конкретных политических функций в рам¬ках институтов политической системы или оппозици¬онных ей. В-пятых, прямое действие — выход с това¬рищами на митинг, помощь в строительстве баррикады, участие в политических столкновениях и т. п. В-шестых, активная, в том числе руководящая деятельность во вне-институциональных политических движениях, направ¬ленных против существующей политической системы, добивающихся ее смены или конечной перестройки. Часто это участие (лидерство) в толпе, идущей на слом политической системы.
Среди «иммобильных» (пассивных) форм полити¬ческого участия выделяются четыре основные фор¬мы. Во-первых, это полная выключенность из поли¬тических отношений, обусловленная низким уровнем общественного развития. Во-вторых, политическая выключенность как результат излишней бюрократи-зярованности самой господствующей политической системы, низкой эффективности обратной связи ме¬жду этой политической системой и гражданским об¬ществом в целом, разочарование людей в политиче¬ских институтах, В-третьих, политическая апатия как форма неприятия политической системы, навя¬занной людям извне — например, в результате про-игрыша войны и завоевания страны неприятелем. В-четвертых, политический бойкот как выражение активной враждебности к политической системе и ее институтам .
Политическое участие — многоуровневая система рекрутирования граждан в политику. Она начинается с простейших, элементарных форм участия, и разви¬вается до высших уровней — политических лидеров.


ПОЛИТИЧЕСКАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ: ПОЯВЛЕНИЕ ЛИДЕРА
Процесс политической социализации приводит к своеобразному расслоению индивидов. Часть из них становится активными гражданами, часть предпочита¬ет более пассивное существование. На активных дер¬жится государство, существует и развивается полити¬ческая система, строится политическая организация общества. Самые активные становятся ее руководите¬лями — лидерами. В следующей главе мы подробно рассмотрим, как происходит взаимодействие лидера с другими людьми, и что представляет из себя феномен лидерства в целом. Пока же нас интересует лидер просто как человек, психологически выросший в резуль¬тате описанных выше процессов политической социа¬лизации.
Политический лидер — это глава, формальный или неформальный руководитель («вождь») государства, политической группы (группировок), общественно-поли¬тической организации или движения. Как правило, это ведущее лицо политического процесса, осуществляющее объединение и сплочение политических сил, задающее направление деятельности государственным и общест¬венно-политическим институтам, партиям, политическим движениям. Это лицо, во многом определяющее особен¬ности политического курса — например, на реформу или на революционные преобразования или, напротив, на консервацию существующего положения дел.
В рамках поведенческого направления, бихевиористы выделяют следующие основные функции полити¬ческого лидера:
1) определение целей,
2} обеспечение ведомых средствами достижения этих целей,
3) помощь ведомым в их действиях и взаимных от¬ношениях,
4) сохранение целостности группы.

Другими словами, лидер планирует, делегирует, ко¬ординирует и контролирует, т. е. выполняет законода¬тельную, исполнительную и судебную функции.
Потенциал лидерства, с психологической точки зрения, представляет собой совокупность качеств, ко¬торые указывают на способность личности (или, реже, группы) побуждать других действовать, воодушевляя и уверяя людей в том, что избранный курс действий яв¬ляется правильным. Соответственно, для политической науки лидерство — это совокупность правил и проце¬дур, в рамках которых осуществляется лидерская дея¬тельность и которые могут носить либо рутинный ха¬рактер (в стабильных политических системах) или отличаться спонтанностью в нестабильных ситуациях. Для политической психологии лидерство — это особая деятельность, требующая наличия определенных пси-хологических свойств, характеризующих человека как лидера.
Основной политико-психологической характери¬стикой лидера является авторитет, т.е. влияние, зна¬чение, которым он пользуется в силу определенных за¬слуг, качеств или обстоятельств. Авторитет — это форма отношений власти, которая необходима любо¬му руководителю для того, чтобы он мог руководить другими людьми. Отсутствие авторитета равносильно утрате руководства и лидерства, исчезновению управ¬ления. У авторитета, как и у власти вообще, выделя¬ются две стороны:
1) влияние руководителя на подчиненных людей,
2) подчинение людей этому влиянию.
В свое время Ф. Энгельс писал: «Всякая сложная деятельность нуждается в организации. Последняя же невозможна без авторитета, т. е. 1) без навязывания чужой воли, 2) без подчинения этой воле» .
Авторитет подразделяется на истинный и ложный. Основными видами ложного авторитета считаются:
1) авторитет подавления подчиненных,
2) авторитет специально создаваемого «расстоя¬ния», дистанции с подчиненными,
3) авторитет высокомерия лидера,
4) авторитет постоянных поучений и резонерства,
5) авторитет подкупа,
6) авторитет «своего парня» и панибратства,
7) авторитет псевдодоброты и либерализма в отно¬шениях с подчиненными.

Ложный авторитет всегда основан на несовпаде¬нии интересов того, кто руководит людьми, и самих этих людей. Преследуя свои личные цели, такой ру-ководитель идет на откровенный обман, используя пе¬речисленные выше психологические приемы для насильственного (в буквальном или переносном, пси¬хологическом смысле) навязывания своей воли людям. Причем воли, противоречащей их подлинным интересам.
Истинный авторитет — такое влияние на людей, такая власть над ними, которые соответствуют подлин¬ным интересам этих людей, и которые именно поэтому добровольно принимаются этими людьми. Истинный авторитет — это соединение влияния руководителя с собственными интересами людей. Влияние руководи¬теля, обладающего таким авторитетом, обычно состоит из двух моментов:
1) формальное (официальное) влияние, связанное с авторитетом организации и поста, занимаемо¬го руководителем в организации,
2) неформальное (неофициальное), человеческое влияние, связанное с личными качествами руко¬водителя.

Только оптимальное соединение этих моментов является основой истинного авторитета. Упор лишь на один из этих двух взаимосвязанных моментов опасен, так как игнорирует другой аспект.
Здесь, разумеется, возникает естественный вопрос: а реально ли одинаково успешно сочетать и то, и дру¬гое? Может ли один и тот же руководитель обладать достаточно высокими деловыми (обеспечивающими инструментальное, обычно формализованное влияние) и человеческими (обеспечивающими эмоциональное, обычно неофициальное влияние) качествами? Человек, желающий быть эффективным лидером, должен к это¬му стремиться. Если этого нет, то обычно возникают компромиссные варианты — например, так называемое «коллективное руководство», которое включает людей и с теми, и с другими качествами.
Что же является главным: первая или вторая груп¬па качеств? Все зависит от сферы деятельности руко¬водителя. Естественно, что в производственной, ска¬жем, сфере — первая. В политике же — вторая: ведь это работа с людьми. Авторитет политика складывает¬ся в процессе общения и связан с формированием до¬верия людей к его носителю, признанием превосход¬ства его психологических качеств, правильности и справедливости его действий. Это и обуславливает доб¬ровольное подчинение ему людей.
Стержнем политической психологии лидера явля¬ется политический «образ» («схема», «модель») мира, который присутствует, в принципе, у любого человека, начиная с определенного возраста, однако выражен по-разному. Для политического лидера наиболее харак¬терно наличие необычно яркого и детализированного образа («схемы») мира наряду с сильным стремлением осуществить, утвердить этот образ в реальности — реа¬лизовать его. Последнее стремление является наиболее сильным мотивом участия человека с лидерскими ка¬чествами в политике. Включаясь в нее, он неизбежно стремится к властным рычагам, как раз и дающим воз¬можность в наибольшей степени овеществить свой об¬раз-схему мира.
В структуре этого образа-схемы центральное ме¬сто занимает образ самого себя, своего Я вообще, и в политике, в частности. Анализ данного образования представляет собой пока что мало разработанную проблему. Можно допустить, вслед за рядом исследо¬вателей, что этот образ самого себя центрирован на собственном имени человека. Определенным подтверждением этому может служить то подчас навязчивое стремление к увековечению своего имени, которое свойственно большинству политиков во всем мире, а также то внимание к имени-псевдониму, «кличке», которое отличает особый, наиболее экзальтированный и потому демонстративный тип политических лиде¬ров — революционеров.
Ясно, что в структуре образа самого себя у поли¬тика присутствуют представления о личном простран¬стве и времени, в котором действует данный персонаж, а также то стремление к признанию и одобрению, без которого вообще не может состояться политик. Что касается первого фактора, то едва ли случайно запад¬ные исследователи в поисках психологических объяс¬нений событий октября 1917 года в России придают большое значение наследственным сердечно-сосуди¬стым болезням В.И. Ульянова. То самое «вчера было рано», а «завтра будет поздно» поддается любопытной психологической трактовке. Зная о причинах смерти отца и деда, Ленин не мог не задумываться над своим самочувствием и тем, что он вступал в возраст повы¬шенного риска инсульта. Говоря же о стремлении к признанию и одобрению, иллюстрацией является био¬графия любого политического деятеля.
Особое место в психологии политического лидера занимают индивидуальные нормы и ценности, которые, как правило, не до конца соответствуют общепринятым и потому выделяют лидера. Лидер обязан внутренне быть инноватором, «преступником» в буквальном смысле слова — человеком, преступающим старые, привычные нормы, ценности и даже законы. Хотя внешне лидер обычно должен быть традиционали¬стом — это явление представляет собой одну из разно¬видностей так называемого «парадокса лидера», и будет подробно исследовано дальше.
Пока выделим главное: данный парадокс состоит в том, что настоящий лидер обязан совмещать несо¬вместимое. С точки зрения эмоционального одобрения людей, он не должен ломать ничего привычного: ведь любые перемены оборачиваются утратой чего-то, а люди не любят утрат. Лидер обязан быть консервато¬ром и «охранителем», достойным порождением своей политической системы, группы, общества. Но, с другой бороны, для развития того же общества, для достиже¬ния нового уровня жизни он обязан быть инноватором, должен уметь ставить и достигать необычные, новые Цели. А это значит, неизбежно разрушать что-то привычное. Чтобы стать лидером, надо быть идеальным детищем политической социализации. Но чтобы оста¬ваться им, надо уметь вступить в своеобразный кон¬фликт «отцов и детей» и победить в нем.
Г. Холландер прямо указывал, что лидер обладает у членов группы «кредитом идеосинкразии» («что можно Юпитеру, то нельзя быку»}, однако этот кредит не без¬граничен, как у вождя. Согласно Дж. Джонсу и X. Джерарду, одна из обязанностей лидера — инновация, про¬верка новых способов взаимодействия с внешним миром, установление новых стандартов жизни. Для этого лидер и имеет кредит доверия — он не должен быть конфор¬мистом, иначе следует потеря статуса. Однако — еще один парадокс — право на этот нонконформизм вырас¬тает из всего предыдущего конформистского поведения этого человека. Согласно Дж. Картраиту, члены группы приобретают статус конформностью, а статус позволя¬ет быть нонконформизмом.
Проблема в том, что это трудно совместить. Поэто¬му и не бывает «вечных» лидеров: рано или поздно любой из них нарушает баланс между эмоциональной привязанностью людей к старому и рациональным пониманием неизбежности нового, склоняется в ка¬кую-то одну сторону и, в результате, неизбежно умно¬жает число своих недоброжелателей. У всех перед гла¬зами еще недавние примеры М. Горбачева, с одной стороны, и Б. Ельцина — с другой.
В психологии политического лидера образ-схема мира, центрированная на образе самого себя, включа¬ет представления о других людях, различных сущест-вующих в жизни объектах и явлениях. Эти представле¬ния структурированы и иерархизированы, выстроены «по приоритетам» в образе-схеме в соответствии со значимостью людей, объектов и явлений. Значимость определяется ролью этих вещей в реализации главного мотива поведения — стремления к власти ради овеще¬ствления этого образа-схемы. В соответствии со значи¬мостью одни представления ближе к системообразующему центру, образу самого себя, другие же удалены и находятся как бы на периферии.
Мировая политика дает массу примеров наличия у ярких лидеров собственных «образов», «схем» и «моделей» мира. Так, хорошо известна несколько шар¬жированная «карта мира» по Р. Рейгану (см. рис. 1). Нарицательными стали «модель мира» имама Р. Хомейни; «мировой план» Мао Цзэдуна; схемы переуст¬ройства, описанные в «Майн Кампф» А. Гитлера и др.
Такие образы мира, определяющие политическое поведение лидеров, имеют два истока. С одной сторо¬ны, психология личности лидера. С другой — влияние среды, культуры, факторов социализации. Главная про¬блема, с которой сталкиваются все лидеры и их ведо¬мые, состоит в том, чтобы быть уверенными в адекват¬ности лидера и его образа мира.
а) реальной ситуации;
б) объективным интересам группы, сообщества и мира в целом;
в) самому себе.
Фактически, все упирается в три главных вопроса:
а) нужен ли данный лидер и его «образ мира» в данной конкретной ситуации?
б) не вреден ли он с точки зрения интересов опти¬мального развития?
в) может ли он реализовать свой образ, соответст¬вуют ли его «амбиции» его же «амуниции»?

Американский карикатурист весьма своеобразно пере¬дал некоторые черты рейгановской геопсихополитики — того личностного образа мира, который можно реконструи¬ровать, исходя прежде всего из высказываний, а также конретных политических акций Р. Рейгана. Пройдемся вместе с ним по этой любопытной карте.

 

Рис. 1  Земной шар по Рональду Рейгану

Начать надо с розы ветров: на запад— США, на восток – «они». «Они» — это, конечно же, СССР. «безбожники», коммунисты. В воображении Рейгана «они» непремен¬но лжецы и шпионы. Далее на восток— «их Китай», а на месте китайского острова Тайвань — равноликий «наш (т.е. американский) Китай». Страна восходящего солнца предста¬ет в виде гигантского автомобиля с технократической под¬писью «Японская корпорация». Австралия просто переиме-нована в «Кенгуру».
Вся Азия поделена с ковбойской прямотой: к «их Ки¬таю» примыкает невзрачный Индостан, населенный какими-то «индеями». Средний Восток населяют некие «мусульман¬ские фанатики». Обратим особое внимание на Ближний Восток. Это уже грезы, но весьма примечательные: кроме «Великого Израиля», в состав которого входят Бейрут и зна¬чительная часть Арайского полуострова, все остальное на¬звано просто и ясно — «наша нефть». Карикатурист изобра¬зил, как выглядит рейгановский план «урегулирования» палестинской проблемы: на карте «родина палестинцев» вы¬несена чуть ли не на Северный полюс.
Под боком у Израиля — «Египет». Он, как и положено, занимает северо-восток Африки. Остальную часть континен¬та населяют просто африканцы, презрительно именуемые «неграми».
В Европе есть «их ракеты» и «наши ракеты». А вообще Старым Светом управляют социалисты и пацифисты. Выде¬ляются лишь Польша — объект санкций, провокаций, осо¬бого интереса, и «Тэтчерлэнд» — британская «железная леди» заслужила большое уважение США.
На этом кончается восток и начинается запад — на нем, естественно, по Рейгану, доминируют исключительно США. Их лучшая половина, конечно, Калифорния. Затем — рес¬публиканцы и другие настоящие американцы. Не повезло северо-востоку — там демократы и бродяги, примазавшие¬ся к корыту социального обеспечения. К северу от Вели¬ких озер, где надлежало бы быть Канаде, расположилась «Страна кислых дождей» (конечно, владение США). Мрач¬ный юмор здесь в том, что выбросы американской про¬мышленности действительно оборачивается «кислыми дождями» над Канадой. Небольшая резервация Экотопия —экологическая утопия — отведена «придуркам, помешавшимся на охране окружающей среды». На карте, среди прочих пунктов, помечены Белый дом, Голливуд, Лас-Berac, Дисней-лэнд — места, президенту известные и любимые.
К югу от США все предельно просто. Вместо Мекси¬ки— «страна марьячос», уличных музыкантов. Вместо Кубы — «советская колония». Плюс Сальвадор, Фолкленды и «наш Панамский канал», который отделяет территорию, на¬званную «землей бананов».
Страна и регионы в «мире Рейгана», и географические названия, по мнению американского карикатуриста, сходятся один к одному, как с уровнем представлений президента (например, Латинская Америка – «бананы», Австралия – «кенгуру»), так и с его желаниями – например, размеры Израиля, «нашей нефти», «нашего Китая» и т.п.).

Психологическое лидерство (в отличие, скажем лидерства институционального) всегда существует в системе тех или иных субъект-субъектных отношений (взаимодействий). В качестве субъектов таких отноше-ний могут выступать как отдельные индивиды, так и группы или даже все общество, а взаимодействия мо¬гут разворачиваться как между индивидами, группами, обществами, так и между индивидами и группами, ин¬дивидами и обществами, группами и обществами. Та¬ким образом, получается, что лидерство — это процесс неравного взаимодействия между субъектами (индиви¬дами, группами, обществами, индивидами и группами, индивидами и обществами, группами и обществами), ха¬рактеризующийся отношениями доминирования и под¬чинения.
Определяя понятие «лидер» политике-психологиче¬ски, будем исходить, во-первых, из того, что он является субъектом процесса лидерства (неравного взаимодейст¬вия). Во-вторых, лидер выполняет в силу своего положе¬ния определенные функции. Мы считаем, что лидерская функция регуляции взаимоотношений через различные формы доминирования-подчинения является наиболее существенной характеристикой лидера. Таким образом, возникает следующее психологическое определение лидера: это субъект процесса взаимодействия, выпол¬няющий функцию регуляции взаимоотношений через различные формы доминирования-подчинения, ради достижения тех или иных целей личности, группы или общества.
Лидер немыслим в одиночку, поэтому должен су¬ществовать еще один элемент данной диадической субъект-субъектной структуры. Бытуют разные обозна¬чения этого второго элемента структуры. Чаще всего встречаются следующие определения: лидер и осталь¬ные члены группы, лидер и последователи, лидер и ведомые. Ведомый является, также как и лидер, субъек том процесса взаимодействия. Однако, на этом их сходство заканчивается: ведомый — это тот, кого ведут. Таким образом, существенной характеристикой ведомого является то, что он позволяет себя вести. Иными словами, он делегирует другому человеку (лидеру) пра¬ва и обязанности регуляции их взаимоотношений. Итак, ведомый — это субъект процесса взаимодействия, де-легирующий лидеру права и обязанности регуляции взаимоотношений через различные формы доминиро¬вания-подчинения.
Во всех приведенных выше определениях, для уточ¬нения характера отношений, способов реализации лидер¬ских функций используются понятия «доминирование» и «подчинение». Доминирование представляет собой пре-жде всего отношения неравенства, навязанные лидером. Важно, что это — отношения очевидного неравенства, которые навязывает лидер. Доминирование реализуется по четырем основным сферам. Во-первых, как влияние, авторитет — это варианты психологического доминиро¬вания. Во-вторых, как насилие в тех или иных формах — это варианты силового доминирования. В-третьих, как подкуп — варианты экономического доминирования. В-четвертых, как политическая власть — соответственно, это варианты политического доминирования.
Подчинение также является отношением очевидно¬го неравенства, однако главным субъектом этих отноше¬ний выступают ведомые. Таким образом, подчинение — это отношения очевидного неравенства, в которых ведо¬мые принимают или требуют доминирования от лидера.
В системе отношений, фиксируемой понятиями до¬минирование-подчинение, находят определение и та¬кие понятия, как власть и воздействие. Власть, с поли¬тико-психологической точки зрения — это система отношений доминирования-подчинения в той или иной сфере, реализуемая тремя основными способами:
а) регулированием норм;
б) определением ценностей;
в) демонстрацией образцов поведения.
Приведенные в данном определении три способа реализации отношений доминирования-подчинения ох¬ватывают практически весь спектр способов и возмож¬ностей реализации этих отношений. Так, регулирование норм лидером предполагает нормирование поведения ведомых. Определение лидером ценностей связано с вовлечением ведомых в определенную систему ценностей. Демонстрация лидером образцов поведения означает практически неизбежное принятие их, подражание им.
Воздействие представляет собой фиксированный момент в отношении доминирования-подчинения, выражающий определенные усилия лидера в направле¬нии достижения целей личности, группы, общества. Совокупность особых способов воздействия составля¬ет суть психологических механизмов лидерства. Эти способы воздействия реализуются в формах зараже¬ния, внушения, убеждения и подражания. Таким обра¬зом, психологические механизмы лидерства реализуют¬ся в четырех основных формах.
Во-первых, это заражение— эмоциональное воз¬действие, осуществляемое через передачу определен¬ного психического состояния и предполагающее бес-сознательное усвоение данного состояния. Во-вторых, это внушение — эмоционально-волевое, целенаправ¬ленное, неаргументированное воздействие, осуществ¬ляемое через передачу некритически воспринимаемой информации и подразумевающее ее принятие. В-треть¬их, это убеждение — вербальное воздействие, осущест¬вляемое в рациональных или псевдорациональных формах через предлагаемую информацию и подразу¬мевающее достижения сознательного согласия с ней. В-четвертых, - это подражание —воздействие, осущест¬вляемое через демонстрацию конкретных, наглядных образцов поведения и подразумевающее их принятие и воспроизведение.
По смыслу изложения, здесь логично определить и такое понятие, как «манипуляция», которое в широ¬ком смысле означает определенную систему способов воздействия. Более точно, с нашей точки зрения, опре¬делить манипуляцию как осознанное использование этой системы способов воздействия. Таким образом, манипуляция — это осознанное создание лидером оп¬ределенных условий, стимулирующих необходимое поведение ведомых.
Лидер, естественно, должен обладать способно¬стью создавать определенные условия и таким образом влиять на поведение ведомых. Это умение, способность означает понятие способа (стиля) лидерства. Способ (стиль) лидерства определяется как совокупность форм, приемов, методов структурирования отношений доми¬нирования-подчинения.
Термины, приведенные выше, не вызывают особых вопросов и трудностей осмысления. Более подробного анализа требуют такие понятия, как «тип лидера» и «личностно-психологические черты лидера».
Определив лидера как субъекта процесса взаимодействия, выполняющего функции регуляции взаимоотношений через различные формы доминирования-подчинения, логично говорить о различных типах лидера. Определим тип лидера как разновидность субъекта, доминирующего в процессе взаимодействия и регулирую¬щего отношения доминирования-подчинения специфи¬ческим способом. Несколько выше, определяя понятие «власть», мы зафиксировали, что отношения доминиро¬вания-подчинения могут быть реализованы тремя основ¬ными способами: регулированием норм, определением ценностей и демонстрацией образцов поведения. Соответственно этому, мы выделя¬ем три основных типа лидера: 1) лидер-«организатор»; 2) лидер-«демонстратор» и 3) лидер-«аксиолог»,
«Организатор» — тип лидера, регулирующий отно¬шения доминирования-подчинения на основе нормиро¬вания поведения субъектов взаимодействия. «Демон¬стратор» — тип лидера, регулирующего отношения доминирования-подчинения на основе демонстрации тех или иных образцов поведения. Наконец, «аксиолог» — тип лидера, регулирующий отношения домини¬рования-подчинения на основе вовлечения ведомых в определенную систему ценностей.
Необходимо отметить, что проделанный анализ пра¬вомерности выделения этих типов показывает: практи¬чески все исследования лидерства изучали какой-либо) из этих трех аспектов. Одни исследователи делали объектом своего внимания организаторскую, управленческую функцию лидера. Другие предпочитали изучать ценностную составляющую лидерства. Третьи изучали лидера как объект для подражания и следования ему. а таком случае, совершенно правомерно выделять и промежуточные типы, которые представляют собой совокупность качеств организатора, аксиолога и демонстратора, либо организатора и аксиолога, организатора и демонстратора, аксиолога и демонстратора.
Описанные типы лидерства хорошо коррелируют с совершенно определенными способами воздействия) которые составляют психологические механизмы лидерства. Подражание как способ воздействия более соответствует типу «демонстратора», убеждение — «организатору», заражение — «аксиологу».
Говоря о личностно-психологических чертах лидера, будем исходить из того, что традиционно в психоло-) гии выделяют три основные подструктуры или уровни структуры личности: биологический, психологический) социально-психологический и/или социальный уровни. В отношении политического лидера эти уровни могут быть дополнены политико-психологическим уровнем. Более подробно, однако, можно говорить о пяти-уровневой структуре свойств и качеств (черт) лидера.
1. Биологический уровень предполагает анализ таких компонентов как наследственность, темперамент, пол, состояние здоровья лидера. Эти качества выступают детерминантами поведения и определяют некоторые личностные черты. Темперамент, например, придает индивидуальное своеобразие поведению, поступкам, сказывается на особенностях эмоционального выраже-ния своих взглядов. Возрастные характеристики также играют роль в проявлении различных черт и психиче¬ских функций. Среди биологических характеристик иг¬рают роль и чисто физические данные, определяющие выносливость, силу, энергичность, работоспособность.
2. Психологический уровень личности включает прежде всего такие факторы как эмоции, волю, память, способности, интеллект, характер.
3. Социально-психологический уровень предполагает анализтаких компонентов какцели, ценности, интересы, мотивы, мировоззрение, установки, отношения и т.д.
4. Политико-психологический уровень требует рас¬смотрения вопросов политической социализации, поли¬тических ценностей, политического выбора, политиче¬ских норм, образцов политического поведения и т. д.
5. Социальный уровень отражает общесоциалъные позиции и взгляды лидера.
Таким образом, мы определили основные уровни, на которых проявляется главное качество личности лидера — образ его Я. Что же и как проявляется кон-кретно? Как уже говорилось выше, прежде всего про¬являются особенности образа самого себя, «психологи¬ческого образа» жизни человека и имеющегося у него психологического образа мира и жизни в этом мире.
То есть, основные личностно-психологические чер¬ты лидера — это особенности образа самого себя и «психологического образа» жизни как способа структурирования психологического пространства личности, требующие и/или позволяющие регулировать отноше¬ния доминирования-подчинения. Они проявляются на пяти основных уровнях:
1) биологическом;
2) психологическом;
3) социально-психологическом;
4) политико-психологическом;
5) социальном.
Так выглядят основные понятия и параметры, по¬зволяющие рассматривать политическую психологию лидера как, прежде всего, наиболее «продвинутого» гражданина, преуспевшего в процессах политической социализации и выдвинувшегося в процессах полити¬ческого участия. В последующих главах мы еще к ним вернемся для того, чтобы подробнее рассмотреть их конкретное содержание.

ПСИХОЛОГИЯ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭЛИТЫ
Процессы политической социализации и полити¬ческого участия выдвигают не только отдельных лиде¬ров. В совокупности, они формируют целый слой поли¬тически активных людей, который со временем, так или иначе, становится лидирующим (правящим, руководя¬щим) для данного общества. Такой слой обычно имену¬ется элитой или «правящим», «руководящим», «руля-щим классом» (от английского «ruling class»).
Понятие «правящий класс» впервые было введе¬но югославским исследователем М. Джиласом для обозначения бюрократической номенклатуры совет¬ского общества сталинского образца. Понятие «элита» происходит от латинского eligere и французского elite, что означает лучшее, отборное, избранное. Начиная с XVII века, это понятие употребляется для обозначения товаров наивысшего качества. С XIX века применяет¬ся к высшим социальным группам в системе социаль¬ной иерархии. В социально-политических науках тер¬мин получил распространение в XX веке.
«Элита» — центральное понятие так называемых элитарных теорий общественно-политического разви¬тия, считающих, что любая социальная структура включает высший, привилегированный слой или слои, осуществляющие функции управления, развития нау¬ки и культуры (творческие функции), и остальную массу населения, выполняющую нетворческие, репро-дуктивные функции. Предтечами современных тео¬рий элит были Платон, Т. Карлейль, Ф. Ницше и др. В качестве относительно целостной системы взглядов, теории элиты были сформулированы в начале XX века такими авторами как В. Парето, Г. Моска, Р. Михельс и др. Общая суть теорий элит заключалась в том, что они пытались свести все политические процессы к взаимодействию элит. Тогда понятие элиты становилось самодостаточным, и подменяло все прочие (типа классов, групп и т. д.). Как верно писали американские исследователи: «Если «Манифест коммунистической партии» провозглашает, что история всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы клас¬сов, то кредо элитаристов заключается в том, что ис¬тория до сих пор существовавших обществ была ис¬торией борьбы элит» .
Определения элиты в разных концепциях достаточ¬но неоднозначны. В. Парето называл элитой людей, по¬лучивших «наивысший индекс» в сфере своей деятель¬ности. Г. Моска считал элитой наиболее активных в политическом отношении людей, ориентированных на власть— «организованное меньшинство общества». X. Ортега-и-Гассет подразумевал под элитой людей, пользующихся в обществе наибольшим престижем, статусом, богатством, а также обладающих интеллекту¬альным или моральным превосходством над массой, «наивысшим чувством ответственности». А. Этциони имел в виду людей, обладающих «позициями власти». Т. Дай называл элитой лиц, обладающих формальной властью в организациях и политических институтах, чем и определяющих социальную жизнь. Л. Фройнд — «бого вдохновленных личностей», обладающих харизмой. А. Тойнби — «творческое меньшинство» общества, в противоположность «нетворческому большинству», то есть сравнительно небольшие группы, состоящие из лиц, занимающих ведущее положение в политической, экономической, культурной жизни общества. Соответ¬ственно, он подразделял политическую, экономиче¬скую, культурную и др. элиты.
Наиболее психологичным представляется понима¬ние политической элиты, предложенное Дж. Хигли. С его точки зрения, главное заключается не в постах и должностях, занимаемых людьми, относимыми к элите. Ее сущность — возможность влиять на приня¬тие политических решений, даже не занимая таких формальных постов, и критиковать правящий режим, не слишком рискуя при этом быть репрессированны¬ми. То есть, это неформальный слой членов общества, обладающих таким авторитетом, который вынуждает власти считаться с их мнением даже тогда, когда это мнение противоречит позициям властей. В этом смысле, элита — не то же самое, что «рулящий класс». В по-следний попадают, выдвигаясь на те или иные посты, занимая некоторые формальные позиции, прежде все¬го, в бюрократической иерархии. В элиту же попада¬ют на основании личных достоинств, неформальных связей и лидерских качеств, проявляющихся в соци¬ально-политически значимых сферах. Образно говоря, «правящий класс» — это иерархия «кресел», тогда как элита — это собрание имен.
В значительной степени, принадлежность к элите определяется не столько общественным признанием, сколько основанным на таком признании личном са¬моощущении входящих в элиту людей. Это своего рода «кадровый резерв» политических лидеров для обще¬ства (или, иногда, ее еще именуют «политическим от¬стойником», что в принципе означает почти одно и то же). Формально, элите противостоит «контрэлита» (ли¬деры оппозиционных движений), хотя психологически между ними существует немало общего, что периоди¬чески может порождать миграционные процессы, ко¬гда те или иные персоны перемещаются из элиты в контрэлиту и наоборот.
Представителей элиты в таком понимании харак¬теризует высокий уровень личной политической куль¬туры, глобальность восприятия и оценок происходяще¬го, способность к быстрому и глубокому осмыслению, включая предвидение последствий, динамизм полити¬ческого поведения, а также развитое чувство ответст¬венности за происходящее в социально-политической сфере. Как правило, элита подчеркнуто «личностна» и не «индивидуалистична», ей свойственен корпоратив¬ный дух, хотя, одновременно, присущи и достаточно выраженные, а подчас просто жесткие межличност¬ные конкурентные отношения. Каждый отдельный представитель элиты — реальный или потенциальный лидер, однако всех их соединяет понимание того, что собственный лидерский потенциал можно реализовать только при общем сохранении определенных «правил игры» и, главное, существующей социально-политиче¬ской системы в целом. Элита — это, в определенной степени, неформальный коллективный лидер общест¬ва и его политического строя.
Политическая элита — это те самые «гладиаторы», о которых Л.В. Милбрайт писал: «...Это люди, особен¬но хорошо подготовленные для того, чтобы управлять окружающими. Они чувствуют свою компетентность, знают себя и доверяют своим знаниям и способностям, их «я» достаточно сильно, чтобы выдерживать удары, они не отягощены грузом сомнений и внутренних конфликтов, умеют контролировать свои импульсы, они сообразительны, общительны, склонны проявлять свою индивидуальность, ответственны. Хотя у них может появиться желание доминировать над другими и манипулировать ими, но такие склонности не про¬являются у них сильнее, чем у людей, выступающих в других ролях. Гладиаторы способны добиться славы в политической борьбе и достаточно уверены в себе, чтобы выдерживать хитросплетения партийной поли¬тики. Политическая жизнь далеко не гостеприимное место для индивидов, неуверенных в себе, робких и замкнутых, для людей, не обладающих сильной верой в свои возможности успешно справляться с собствен¬ным окружением» .
Элита — образование, операционально не фикси¬руемое. Это, в значительной мере, виртуальная груп¬па. Тем не менее, по косвенным проявлениям элиты подразделяются на консолидированные и неконсоли-дированные, ответственные и безответственные, эгои¬стичные и неэгоистичные. Политическая психология элит, в значительной мере, определяет политическую психологию всего общества, однако, безусловно, не подменяет ее полностью. Всякий политический строй пытается формировать собственную элиту, необходи¬мую ему для более эффективного осуществления вла¬сти. Однако подчеркнем: политическая элита не явля¬ется ситуационным образованием. Это совокупное порождение всех рассмотренных выше процессов политической социализации и политического участия.

NB
1. Политическая психология отдельной личности — одна из ключевых и, вместе с тем, мало разработанных проблем. Это связано с долгим доминированием объ¬ектного подхода, подчинявшего личность политиче-ским институтам и стремившегося строить «объектив¬ную», то есть, надличностную политическую науку — науку о «Левиафане». Однако последние десятилетия убедительно показали роль отдельной личности в по¬литике на всех ее уровнях, что вызвало возрождение субъектного подхода, опирающегося на понятие «ин¬тереса», которым руководствуются люди, вступая или не вступая в политические отношения.
2. Политическая социализация — это процесс включе¬ния индивида в политическую систему посредством оснащения его опытом данной системы и возникшего на ее основе государства, закрепленными в политиче¬ской культуре. Это такой процесс взаимодействия индивида и политической системы, целью которого является адаптация индивида к данной системе, пре¬вращение его в личность гражданина. В процессе взаимодействия индивида с политической системой происходят два ряда процессов. С одной стороны, система воспроизводит себя. рекрутируя и обучая, приспосабливая к себе новых членов. Политическая система в этом процессе играет роль механизма со¬хранения политических ценностей и целей системы, сохраняет преемственность поколений в политике. С другой стороны, требования политической системы переводятся в структуры индивидуальной психики, становятся политическими свойствами личности. В результате, политическая социализация формирует политическое сознание и поведение личности. В про¬цессе политической социализации происходит станов¬ление личности гражданина — члена данной полити¬ческой системы. Механизмы политической социализации функциопи руют на общесоциальном, социально-психологическом и индивидуальном (внутриличностном) уровнях Политическая социализация включает ряд возрастных этапов и стадий, причем политические структурь личности развиваются на разных стадиях неравномер¬но. Принято разделять три основные системы поли-тической социализации: 1) прямая целенаправленная социализация, 2) стихийная социализация, 3) самовоспитание и самообразование. Особый случай представ¬ляет собой ресоциализация при кризисах политиче¬ской системы. Возможны три основных варианта политической социализации: политическая активность, политическая пассивность и политическое от чуждение.
3. Достигаемая в ходе политической социализации по¬литическая активность реализуется в политическом участии граждан. Под политическим участием пони¬мается неотъемлемое свойство политической или иной управляющей (или самоуправляемой) деятель¬ности людей, которое служит одним из средств вы¬ражения и достижения их интересов. Политическим участие становится тогда, когда индивид или группа вовлекаются во властные политические отношения. в процесс принятия решений и управления, носящих политический характер. Наиболее развитым типом такой политической общности является государст¬венно-организованное общество. В основе политического участия могут лежать раз¬ные психологические мотивы. В целом, выделяются мотивы интереса и привлекательности политики как сферы деятельности; познавательные мотивы; мотив достижения власти над людьми; идеологические мо¬тивы; мотивы преобразования мира; традиционные мотивы; меркантильные мотивы; а также ложные псевдомотивы. Разные мотивы побуждают к разным вариантам политического участия. Обычно принято выделять «мобильные» (активные) и «иммобильные» (пассивные) формы политического участия.
4. Наиболее активные формы политического участия свойственны лидерам. Политический лидер — это глава, формальный или неформальный руководитель («вождь») государства, политической группы (группировок), общественно-политической организации или движения. Как правило, это ведущее лицо поли¬тического процесса, осуществляющее объединение и сплочение политических сил, задающее направление деятельности государственным и общественно-поли-тическим институтам, политическим движениям. Это лицо, во многом определяющее особенности полити¬ческого курса.  Политический лидер осуществляет следующие ос¬новные функции: 1) определение целей, 2) обеспе¬чение ведомых средствами достижения этих целей, 3) помощь ведомым в их действиях и взаимных от¬ношениях, 4) сохранение целостности группы. То есть, лидер планирует, делегирует, координирует и контролирует  — выполняет законодательную, ис-полнительную и судебную функции. Основной политико-психологической характеристи¬кой лидера является авторитет — влияние, которым он пользуется в силу определенных качеств или обстоя¬тельств. Стержнем политической психологии лидера является свой политический «образ» («схема», «мо¬дель») мира, связанный с сильным волевым стремле¬нием утвердить этот образ в реальности. В структуре этого образа центральное место занимает образ само¬го себя, представления о личном пространстве и вре¬мени, индивидуальные нормы и ценности, а также представления о других людях, объектах и явлениях, иерархически выстроенные в соответствии с их лич¬ностной значимостью для лидера и достижения его главного мотива — реализации своего образа мира. Отношения лидера с ведомыми строятся по схеме «доминирование — подчинение». Психологическое доминирование осуществляется за счет особых ме¬ханизмов, среди которых выделяются заражение, внушение, убеждение и подражание. Основные личностно-психологические черты лидера, в целом, — это особенности образа самого себя и «пси-хологического образа» жизни как способа структури¬рования психологического пространства личности, требующие и/или позволяющие регулировать отноше¬ния доминирования-подчинения. Они проявляются на пяти основных уровнях: 1) биологическом (пол, воз¬раст, состояние здоровья, особенности темперамента и т. д.), 2) психологическом (особенности эмоциональ¬но-волевой сферы, памяти, способностей, характера), 3) социально-психологическом (цели, ценности, инте¬ресы, мотивы, мировоззрение, установки, отношения и т.д.), 4) политико-психологическом (политическая социализация, политические ценности, политический выбор, политические нормы, образцы политического поведения), 5) социальном (основные общесоциальные позиции и взгляды лидера).
5. Процессы политической социализации и политиче¬ского участия выдвигают не только отдельных лиде¬ров. В совокупности, они формируют целый слой по¬литически активных людей, который со временем становится лидирующим (правящим, руководящим) для данного общества. Такой слой обычно именует¬ся политической элитой. С психологической точки зрения, главное заключается не в постах и должностях, занимаемых людьми, относимыми к элите. Ее сущность — возможности влиять на принятие политических решений, даже не занимая таких формальных постов, и критиковать правящий режим, не слишком рискуя при этом быть репрессированной. То есть. это неформальный слой обладающий таким авторитетом, который вынуждает власти считаться с его мнением, даже когда это мнение противоречит позициям властей. Элита — ни синоним «правящего класса». В последний попадают, занимая формальные позиции в бюрократической иерархии. В элиту попадают на основании личных достоинств, неформальных связей и лидерских ка¬честв. Если «правящий класс» — это иерархия «кре¬сел», то элита — собрание имен. В значительной степени, принадлежность к элите оп¬ределяется не столько общественным признанием, сколько основанным на таком признании личном са¬моощущении входящих в нее людей. Это своего рода «кадровый резерв» лидеров для общества. Представи¬телей элиты характеризует высокий уровень личной политической культуры, глобальность восприятия и оценок происходящего, способность к быстрому и глубокому осмыслению происходящего, включая предвидение последствий, динамизм политического поведения, а также развитое чувство ответственности за происходящее в социально-политической сфере. Элиты подразделяются на консолидированные и не-консолидированные, ответственные и безответствен¬ные, эгоистичные и неэгоистичные.

Для семинаров и рефератов.
1. Ашин Г.К. Современные теории элиты. — М., 1985.
2. Вятр Е. Социология политических отношений. — М., 1979.
3. Гозман Л.П., Шестопал Е.Б. Политическая психоло¬гия. — Ростов-н/Д, 1996.
4. Дилигенский Г.Г. Социально-политическая психоло¬гия. — М., 1994.
5. Шестопал Е.Б. Личность и политика. — М., 1988.
6. Field G.L, Higley J. Elitism. — L., 1980.
7. Greenstein F. Personality and Politics. — Princeton, 1985.
8. Handbook of Political Socialization. Theory and Re¬search. — N. Y., 1977.


Глава 5
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ ЛИДЕРСТВА

Феномен лидерства как особая проблема политической психологии. Феномен лидерства как «человеческое измере¬ние» проблемы власти.
Ранние теории политического лидерства. Теории «ге¬роев» и «теории черт». Теории среды. Личностно-ситуационные теории. Теории взаимодействия-ожидания. «Гумани¬стические» теории. Теории обмена. Мотивационные теории.
Общие типологии и типы лидерства.
Политико-психологические типологии лидерства. Пси¬хопатологическая типология Г. Лассуэлла. Типология поли¬тических типов Д. Рисмана. Теория «макиавеллистской лич¬ности». Типология президентов Дж.Д. Барбера. Типология Д.М. Бернса; «трансформационное» и «трансдейственное» лидерство. Отечественные типологии политического ли¬дерства.
Современные подходы к проблеме лидерства. Стили ли¬дерства и психологический климат в группе (авторитарный, демократический и попустительский). Анализ лидерства через четыре переменных Д. Катца. Обобщенные конструк¬ции М. Германн {«дудочник в пестром костюме», «торговец», «марионетка», «пожарник»). Культурологическая теория А. Вилдавского. Типология В.Д. Джоунса.

Феномен лидерства — нечто совершенно особен¬ное в политической психологии. Во-первых, это безус¬ловно одна из наиболее ярких, и потому заметных и ве¬дущих проблем. Если для политической науки в целом главной проблемой является власть, то для политиче¬ской психологии — конкретное выражение этой вла¬сти в том самом «человеческом факторе» политики, который она изучает. Это конкретное выражение име¬ет две ипостаси. С одной стороны, власть в политико-психологическом измерении — это способность вла¬ствующего («верхов») заставить себе подчиняться, то есть некоторая потенция лидера, политического ин¬ститута или режима. С другой стороны, власть в том же самом политико-психологическом измерении — это готовность «низов» подчиняться «верхам». Так возникают две стороны одной медали феномена ли¬дерства: способность «верхов» и готовность «низов». И каков «удельный вес» каждого из этих компонентов, зависит от многих обстоятельств, а точнее, от каждого конкретного случая. Изучение феномена лидерства позволяет рассматривать названные компоненты в единстве и взаимовлиянии.
Во-вторых, феномен лидерства — наиболее актив¬но изучаемая проблема политической психологии. Именно здесь накоплен основной массив исследова-ний, концепций и попыток теоретического обобще¬ния. Именно здесь наиболее полезно и продуктивно постоянное обращение к истории проблемы, углуб-ленный исторический экскурс в проведенные ранее исследования. В изучении феномена лидерства, в от¬личие от ряда других разделов политической психо-логии, пока еще нет «окончательного диагноза», ко¬торый позволил бы кратко суммировать и обобщить имеющиеся достижения, отбросив заведомо невер¬ные концепции.
В-третьих, это наиболее продуктивная и благодар¬ная для политических психологов проблема. Занятие ею обеспечивает интерес широкой публики и, одно¬временно, спрос со стороны самих политиков. То есть, одновременно приносит редкое сочетание — и славы, и денег. Все сказанное и объясняет то повышенное внимание, которое проявляется к данной проблеме как во всей науке, так и в данной книге.

РАННИЕ ТЕОРИИ ЛИДЕРСТВА
Пропустим, по причине чистой описательности и отсутствия серьезного анализа, предысторию изуче¬ния феномена лидерства. Попытки его политико-психологического анализа являются достоянием всей пись¬менной истории человечества. Однако до конца XIX — ачала XX веков основные подходы к проблеме лидерства носили сугубо описательный характер. Анализ стал достоянием XX века. Различные теории и теоретики вплотную попытались объяснить природу лидерства и выявить факторы, влияющие на появление этого фе¬номена. В обобщенном виде можно выделить несколь¬ко групп подобных теорий .
 
Теории «героев» и «теории черт»
Теории данной группы — из разряда древнейших. Только кратко упомянем некоторые их истоки. Как известно , значительная часть политико-психологиче¬ских черт лидерства детерминирована культурой. Древ¬ние египтяне приписывали следующие «божественные черты» своему императору: «властное высказывание» в устах, «понимание в сердце», а «язык его — усыпаль¬ница справедливости». Гомеровская Илиада раскрыла четыре необходимых, по мнению древних греков, каче¬ства: справедливость (Агамемнон), мудрость (Нестор), хитрость (Одиссей), доблесть (Ахилл). Однако модели поведения лидеров и «наборы» лидерских «черт» мно¬гократно менялись со временем.
Относительно поздние представители «героиче¬ской» теории (Т. Карлайл, Е.Е. Дженнингс, Дж. Дауд и др.) рассматривали героев (по их мнению, история — это творение «героев», великих людей) для выделе¬ния качеств, «передающихся по наследству» и «спо¬собствующих завлечению масс». Возникшая вслед за развитием «героической»? «теория черт» пыталась дать ответ на вопрос, какими же чертами должен об¬ладать лидер как особый тип деятельности. Сторон¬ники этой теории (Л.Л. Бернард, В.В. Бинхам, О. Тэд, С.Е. Килбоурн и др.) считали, что лидером человека делают определенные психологические качества и свойства («черты»). Лидер рассматривался через призму ряда факторов. Во-первых, «способности» — умственные, вербальные т.д. Во-вторых, «достиже¬ния» — образование и спорт. В-третьих, «ответствен-ность» — зависимость, инициатива, упорство, жела¬ние и т. д. В-четвертых, «участие» — активность, кооперация и т.д. В-пятых, «статус» — социально-экономическое положение, популярность. Наконец, в-шестых, «ситуативные черты» личности.
Отметим основные качества, необходимые лидеру в рамках этого подхода:
1) сильное стремление к ответственности и завер¬шению дела;
2) энергия и упорство в достижении цели; риско¬ванность и оригинальность в решении проблем;
3) инициативность;
4) самоуверенность;
5) способность влиять на поведение окружающих, структурировать социальные взаимоотноше¬ния;
6) желание принять «на себя» все последствия действий и решений;
7) способность противостоять фрустрации и рас¬паду группы.
Любопытно, что комплексное исследование лидер¬ского поведения, предпринятое в прикладных целях в Госдепартаменте США в 1979 г. показало, что наибо¬лее важные черты современного политического лиде¬ра — это неформальные организаторские навыки, из¬бегание бюрократических подходов, терпимость к фрустрации, прямота суждений, способность выслу¬шать чужое мнение, энергичность, ресурс роста и юмор. Забавно, что интеллектуальные способности не считаются решающими для лидера.
М. Вебер считал, что «три качества являются для политика решающими: страсть, чувство ответствен¬ности и глазомер... Страсть в смысле ориентации на существо дела, страстной самоотдачи делу... Глазо¬мер способный с внутренней собранностью и спо¬койствием поддаться воздействию реальностей... требуется дистанция по отношению к вещам и людям... Проблема состоит в том, чтобы втиснуть в одну и ту же душу и жаркую страсть и холодный глазо¬мер» .
Впрочем, теории «героев» и «черт» продолжают итожить число своих сторонников и списков необхо¬димых лидерам качеств. В определенной мере, это инерция прежних, описательных подходов. Научное же изучение феномена пошло дальше.

Теории среды
Основное положение теорий среды гласит: лидер¬ство является функцией окружения, т.е. определенного времени, места и обстоятельств, в том числе культур¬ных. Эта теория полностью игнорировала индивидуаль¬ные различия людей, приписывая их требованиям сре¬ды. Так, по Е.С. Богардусу, тип лидерства в группе зависит от природы группы и проблем, которые ей предстоит решать.
В.Е. Хоккинг предположил, что лидерство — функ¬ция группы, которая передается лидеру, только когда группа желает следовать выдвинутой им программе. Х.С. Персон выдвинул две гипотезы:
1) каждая ситуация определяет как качества лиде¬ра, так и самого лидера;
2) качества индивида, которые определяются си¬туацией как лидерские качества, являются ре¬зультатом предыдущих лидерских ситуаций.

В свое время Дж. Шнейдер с удивлением обнару¬жил, что количество военных лидеров в Англии было прямо пропорционально количеству военных конфлик¬тов, в которых участвовала страна. Это стало наиболее яркой иллюстрацией справедливости теорий среды. Для оценки ее сути воспользуемся высказыванием А.Дж. Мэрфи: ситуация вызывает лидера, который и должен стать инструментом разрешения проблемы.

Личностно-ситуационные теории
Эта группа теорий является симбиозом двух преды¬дущих: в ее рамках одновременно рассматриваются и психологические черты лидера, и условия, в которых про¬исходит процесс лидерства. Так, по мнению С.М. Казе, лидерство генерируется тремя факторами: личностными качествами, группой последователей и событием (напри¬мер, проблемой, которую решает группа).
P.M. Стогдил и С.М. Шартл предложили описывать лидерство через такие понятия как «статус», «взаимо¬действие», «сознание» и «поведение» индивидов по отношению к другим членам организованной группы. Таким образом, в рамках этой теории лидерство рас¬сматривается скорее как система отношений людей, а не как характеристика изолированного индивида.
X. Герт и С.В. Миллз считали, что для понимания феномена лидерства надо уделять специальное внима¬ние таким факторам, как черты и мотивы лидера, его общественный имидж, мотивы его последователей, черты лидерской роли и институциональный контекст,
Таким образом, в разных вариантах теории данной группы пытались преодолеть ограничения и расширить достоинства предыдущих подходов.
Теории взаимодействия-ожидания
Согласно взглядам Дж.С. Хоманса и Дж.К. Хемфилда, теория лидерства должна рассматривать три основные переменные: действие, взаимодействие и настроения. Это предполагает, что усиление вза¬имодействия и участие в совместной деятельности связано с усилением чувства взаимной симпатии, и с внесением большей определенности в групповые нор¬мы. Лидер в этой теории определяется как инициа¬тор взаимодействия.
Например, теория «усиления ожиданий» Р. Стогдилла основана на следующем утверждении: у членов груп¬пы в процессе взаимодействия усиливаются ожидания того, что каждый из них будет продолжать действовать соответствующим образом. Роль индивида определяется взаимными ожиданиями и, если его действия совпадают с ожиданиями группы, ему разрешается к ней присоеди¬ниться, т.е. его допускают («принимают») в группу. Ли¬дерский потенциал человека зависит от его возможности инициировать взаимодействие и ожидания.
Согласно теории «целевого поведения» (path-goal theory — М.Г. Эванс), степень проявления внимания лидером определяет осознание последователями буду¬щего поощрения, а степень инициирования структуры лидером определяет осознание подчиненными того, какое именно поведение будет поощрено. Близкая к ней «Мотивационная теория» (Р.Л. Хау, Б.Т. Басе) понима¬ла лидерство как попытку изменения поведения чле¬нов группы через изменение их мотивации. Ф.Е. Фидлер считал, что «лидерское поведение» зависит от требований конкретной ситуации. Например, «ориентированный на работу» лидер будет эффективным в крайних ситуациях (слишком легкая или слишком тяжелая работа). Лидер же, ориентированный «на взаимоотношения», обычно эффективен при решении «умеренных», как бы «промежуточных» проблем.
Группа теорий, получивших название «гуманисти¬ческих», во главу угла ставила развитие эффективной организации. По мнению представителей этой теории, человек по природе своей — «существо мотивирован¬ное», а организация по своей природе всегда структу¬рирована и контролируема. Главной функцией лидер¬ства является модификация организации с целью обеспечения свободы индивидов для реализации их мотивационного потенциала и удовлетворения своих нужд— однако, при одновременном достижении це¬лей организации.
Д. МакГрегор разработал две теории организую¬щего лидерства. Во-первых, это так называемая тео¬рия X, основанная на предположении, что индивиды обычно пассивны, противостоят нуждам организации и, следовательно, необходимо направлять и мотиви¬ровать их. Во-вторых, он предложил теорию Y, осно¬ванную на предположении, что люди уже обладают мотивацией и стремятся к ответственности, поэтому необходимо так их организовать и направлять, чтобы они одновременно реализовывали и свои цели, и цели организации.
С. Аргирис также указывал на наличие конфлик¬та между организацией и индивидом. По его мнению, природа организации предполагает структурирование ролей членов и контроль за исполнением ими своих обязательств. В природе человека заложено стремле¬ние к самореализации через проявление инициативы и ответственности. Эффективное лидерство должно принимать это во внимание и опираться на эти каче¬ства.
Р. Ликерт считал, что лидерство — процесс отно¬сительный, и лидер должен принимать во внимание ожидания, ценности, межличностные навыки подчи¬ненных. Лидер должен дать подчиненным понять, что организационный процесс направлен на их пользу, так как обеспечивает им свободу для ответственного и инициативного принятия решений.
В рамках данной теории, P.P. Блайк и Дж.С. Моутон сумели изобразить лидерство графически: по оси абсцисс — заботу об индивидах, по оси ординат — за¬боту о результате. Чем выше эти два коэффициента, тем больше развиты отношения доверия и уважения в организации.
В целом же, отметив условную «гуманистичность» данных теорий, сделаем вывод о том, что это был все-таки шаг вперед по сравнению с предшественниками. Более того: нам еще придется вернуться к гуманисти-ческим трактовкам лидерства, но несколько позднее.

Теории обмена
Представители данной теории (Дж.С. Хоманс, Дж.С. Марч, Х.А. Саймон, Х.Х. Келлиидр.) исходили и до сих пор исходят из того, что общественные отноше¬ния представляют собой форму особого обмена, в ходе которого члены группы вносят определенный вклад и получают некий «доход». Взаимодействие продолжает¬ся до тех пор, пока все участники находят такой обмен взаимовыгодным. Т.О. Джакобс сформулировал свой вариант теории обмена следующим образом: группа предоставляет лидеру статус и уважение в обмен на его необычные способности достижения цели. Процесс обмена сложно организован, он включает многочислен¬ные системы «кредитования» и сложные «выплаты».
Данная группа теорий, будучи супер-рационалистичной, отражает, безусловно, лишь одну из сторон феномена лидерства. Однако ее влияние в современ¬ной политической психологии значительно, как и, шире, влияние рациональной психологии вообще. Обобщенно говоря, вся история изучения феномена лидерства привела к тому, что воцарились два супер¬подхода: рационалистический и гуманистический. Последний опирается на углубленный анализ лично-стно-психологических корней данного феномена.

Мотивационные теории
Согласно В.Ф. Стоуну , мотив — это своеобразная выученная «навязчивая идея», основанная на внутрен¬ней потребности компетентно обращаться с окружаю¬щей средой. Независимо от первоначальной потреб¬ности (власть, престиж, самовыражение), мотивация зависит от осознаваемых человеком возможностей. Естественно, слишком сильная мотивация может исказить восприятие. Например, слишком сильно мотивирован¬ный кандидат, объективно имеющий мало шансов на успех, может быть слепо уверен в своей победе. Од¬нако, чаще всего индивид выставляет свою кандида¬туру, когда осознает, что у него есть вероятность по¬бедить, достаточно навыков и серьезная поддержка. Как заметил Д. Шлезингер, «амбиции часто развива¬ются в специфической ситуации как ответная реакция на возможности, открывающиеся политику» . «Теория амбиций» предполагает рациональную оценку ситуа¬ции. Дж. Штерн предложил следующую формулу мо¬тивации:

МОТИВАЦИЯ = f (МОТИВ х ОЖИДАНИЕ х СТИМУЛ)

Это означает, что амбиции кандидата представля¬ют собой функцию его личных мотивов (власть, успех, уважение), его ожиданий относительно занятия долж¬ности и «ценности приза». Ожидания индивида опре¬деляются его отношением к политической системе, будущим возможностям как политика, оценкой собст¬венных способностей и вероятной поддержкой. Дру¬гими словами, будущие престиж, власть и зарплата определяют амбиции политика.
Мотивация же, по Дж. Аткинсону, подразделяет¬ся на два типа: с одной стороны, мотивация успеха (My), с другой же — мотивация избегания неудачи (Мн). Используя язык формул, можно записать:

My = f (My х Оу х Су)
Мн = f (Мн х Он х Сн)

То есть, уровень удовлетворения в случае успеха и степень унижения в случае поражения зависят от субъективных ожиданий индивида относительно воз¬можных последствий как того, так и другого. В случае, если в мотивационной модели индивида Мн превыша¬ет Му, индивид выбирает либо ситуацию со стопро¬центным успехом, либо очень рискованные предпри¬ятия (для легкого оправдания своего провала). Если Мн равна Му, то результативная мотивация равна нулю, она практически отсутствует. И, наконец, чем больше Му по сравнению с Мн, тем выше субъективная веро¬ятность успеха, так как относительная сила мотивации влияет на эту вероятность и смещает ее вверх. Беспо¬койство относительно провала тем сильнее, чем даль¬ше возможность успеха от границы 50:50.
Итак, для лидерства важен мотив плюс возмож¬ность его реализации, так как мотив без такой возмож¬ности равен движению без направления. Известный сторонник гуманистической психологии А.М. Маслоу  в своей теории иерархических потребностей писал, что корни лидерства возникают в процессе трансформа¬ции человеческих желаний (мотивы, исходящие из чувств) в потребности, социальные стремления, кол¬лективные ожидания и политические требования, т.е. в мотивы, зависящие от среды. В иерархии потребно¬стей на низшем уровне находятся физиологические потребности, выше — обеспечение безопасности, по¬том — аффективные потребности. Фрустрация низ¬ших потребностей увеличивает мотивацию для их удовлетворения. Задача лидерства —предотвращение фрустрации, апатии, неврозов и других форм «обще-ственных расстройств» через трансформацию по¬требностей граждан в социально-продуктивном на¬правлении. Лидеры как бы конвертируют надежды и стремления в санкционированные ожидания. Цепочка контролируемого лидером состояния ведомых такова: желания и потребности  >  надежды и ожидания > требования. Затем — политические действия.
Что касается самого лидера, то А. Маслоу различал два типа властных потребностей: а) потребность в силе, достижениях, автономности и свободе, и б) потреб¬ность в доминировании, репутации, престиже, успехе, статусе и т. д. Большинство исследователей придержи¬вается мнения, что стремление удовлетворить одну потребность — в доминировании — является основ¬ным властным мотивом. Д.М. Бернс считает, что глав¬ный элемент политических амбиций — потребность в уважении (одновременно, в высокой самооценке и высокой оценке других). Все «великие люди» демон¬стрировали наличие этой потребности. Наглядным примером является лидер с ущербной самооценкой (В. Вильсон, по 3. Фрейду). По мнению Д.М. Бернса, стремление к уважению — это не патология, а лишь по¬вышенная потребность в самоактуализации. Самоактуализаторы — это и есть потенциальные лидеры.

СОВРЕМЕННЫЕ КОНЦЕПЦИИ:
ОБЩИЕ ТИПОЛОГИИ И ТИПЫ ЛИДЕРСТвА

В современной науке существует множество по¬пыток выделить какие-то типы и построить какие-либо типологии лидерства. Вначале кратко рассмотрим ос¬новные типологии первой половины XX века, так как именно они заложили основу для современных клас¬сификаций как лидеров, так и стилей лидерства, так и всего феномена лидерства в целом , а потом остано¬вимся на политико-психологических типологиях.
Одним из первых Е.С. Богардус выделил следую¬щие типы:
1) автократический (в сильной организации),
2) демократический (представитель интересов группы),
3) исполнительный (в состоянии выполнить ка¬кую-либо работу),
4) рефлексивно-интеллектуальный (неспособный руководить большой группой).
Чуть позже, Ф.С. Бартлетт классифицировал лиде¬ров несколько по-другому:
1) институциональный тип (лидер вследствие пре¬стижа занимаемой позиции),
2) доминирующий (получает и сохраняет свою по¬зицию с помощью силы и влияния),
3) убеждающий (оказывает влияние на настрое¬ния подчиненных и побуждает их к действиям).
Затем С.С. Кичело выделил особый тип «лидера без офиса» и назвал его «пророком». Пророки выхо¬дят на авансцену истории в смутные времена и, вызы¬вая поддержку ведомых, становятся символами ини¬циированного ими самими движения.
Ф. Редл считал, что институциональные и эмоцио¬нальные групповые процессы могут происходить толь¬ко вокруг девяти типов личностей. В его терминоло¬гии, это «патриарх», «лидер», «тиран», «объект любви», «объект агрессии», «организатор», «искуситель», «ге¬рой» и «пример для подражания» (причем как позитив¬ный, так и негативный).
Дж.В. Гетцель и Е.Г. Губа подразделяли:
1) «законодательное (nomothetic) лидерство», когда роли и ожидания определяют нормативные изме¬рения деятельности в общественных системах,
2) «идеографическое лидерство», при котором по¬требности и предрасположенности индивидов определяют личностные измерения групповой деятельности;
3) «синтетическое лидерство», примиряющее кон¬фликтующие стороны.

В. Белл, Р.Дж. Хилл и С.В. Миллз рассматривали следующие типы лидеров:
1) «формальный» (на официальных постах);
2) «известный» (считается влиятельным в обществе);
3) «влиятельный» (реально оказывающий влияние);
4) «общественный» (активно участвующий в само¬деятельных организациях).
М. Конвей наблюдал лидеров толпы и выделил три лидерские роли.  Во-первых, это вожак (стремящийся «пасти» толпу, находящуюся в гипнотическом экстазе, и вести ее за собой по избранной им дороге — напри¬мер, Наполеон). Во-вторых, представитель толпы (выра¬жает известные устоявшиеся «правильные» мнения народа — например, Т. Рузвельт). В-третьих, толкователь мнений (стремится артикулировать то, что смутно чув¬ствует толпа, ее скрытые страхи и переживания).
Конечно же, нельзя забывать и типологию полити¬ческих лидеров М. Вебера. Поскольку она наиболее известна, остановимся лишь на трех выделявшихся им идеальных типах лидерской легитимности :
а) легальная легитимность, имеющая под собой рациональную основу, проявляющуюся в вере в ле¬гальность нормативных правил и в право лидера, получившего свое место при этих правилах. При та¬кой легитимности подчинение является следствием легально установленного обезличенного порядка и не выходит за формальные рамки власти организации. Это власть поста, «кресла», которое занимает чело¬век. Это «бюрократический» тип и, соответственно, стиль лидерства. Люди подчиняются бюрократу потому, что чувствуют себя бессильными перед огром¬ным числом атрибутов власти, которыми он окружа¬ет себя;
б) традиционная легитимность, основа которой предполагает укоренившуюся веру в святость древ¬них традиций и легитимность статуса правителей. Подчинение в этом случае является проявлением лич¬ной преданности и определяется рамками привычных обязанностей. Это «традиционный» тип и, соответст¬венно, стиль лидерства. Это власть монарха, полу¬чающего ее по традиции, как бы автоматически, неза¬висимо от собственных качеств и проводимой им политики;
в) харизматическая легитимность, аффективная основа которой ведет к специфической преданности и исключительной святости, героизму и образцовому характеру индивида, нормативным образцам и от¬стаиваемому им порядку. «Харизма» — это тот стяг, знамя, хоругвь, которую несет в руках человек, воз¬главляющий какое-то массовое шествие людей. Под¬чинение лидеру основывается на личном доверии и определяется рамками представления индивида о ха-ризме. Подчиняясь, люди идут не столько за челове¬ком, сколько за харизмой, которая осеняет его своим влиянием и авторитетом. Власть харизматического лидера — это власть символа и, одновременно, того момента, когда этот символ поднят над толпой. Это власть человека яркого, как то же самое знамя, но та¬кая яркость идет не столько от человека, сколько от идущих за ним масс, наделяющих своей любовью и его, и несомое им знамя. Такая власть фанатична, но ситуативна: изменится ситуация, наступит иной мо¬мент, и такой лидер может быстро поблекнуть, утра¬тить свое влияние.
Обычно принято выделять две главные состав¬ляющие харизмы.  Во-первых, это удаленность от под¬чиненных (влияние возрастает пропорционально дис¬танции). Во-вторых, наличие чего-то необычного, что порождает эмоциональное возбуждение последовате¬лей. Подчеркнем, что к такому лидеру нет равнодуш¬ных: его или любят или ненавидят. Со времен М.Вебера, разделяются три варианта харизмы :
1) харизма как символическое решение внутрен¬них проблем;
2) как защита от чужой власти через агрессию;
3) как приписывание лидеру атрибутов, способст¬вующих удовлетворению своих интересов.
Таким образом, из приведенного краткого обзора видно: в первой половине XX века типологии класси¬фицировали лидеров одновременно как по выполняе¬мой функции (представитель, исполнитель), так и по стилю лидерства (доминирующий — демократический). Более современные теории, в основном, изучают авто¬ритарный и демократический стили, чаще называя их по-другому: «ориентированный на задачу» и «ориенти¬рованный наличность».

ПОЛИТИКО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ТИПОЛОГИИ
Психопатологическая типология Г. Лассуэлла

Согласно данной типологии, в зависимости от функции, которую выполняет или стремится выполнять тот или иной политический тип, различаются такие типы как «агитатор», «администратор» и «теоретик», а также их различные комбинации. Г. Лассуэлл рассмат¬ривал направление движения бессознательных факто¬ров в критических ситуациях развития карьеры каж¬дого из этих типов, а также их роль в становлении определенных политических типов.
Так, основная функция «агитаторов»  — распро¬странение своей агитации и общение с гражданами. Они ценят риторику, вербальные формулы, жесты и частое, ритуализированное повторение принципов. Они живут ради того, чтобы быть замеченными, чтобы Провоцировать и унижать оппонентов, а чисто админи¬страторские функции вызывают у них фрустрацию, Это недисциплинированные и часто сварливые политики с ярко выраженным энтузиазмом, которые возбуждают публику призывами, многократными заклинаниями и, подчас, даже бранью. Для них имеет ценность эмоцио¬нальный отклик аудитории.
С психоаналитической точки зрения, считал Г. Лассуэлл, такие «агитаторы» являются выраженными нар¬циссами (хотя их нарциссизм примитивен), их либидо оборачивается на собственное Я и Я-подобные объек-ты, что ведет к появлению гомосексуальных наклонно¬стей, которые проецируются на абстрактные объекты. В прошлом это — образцовые дети, застенчиво подав¬лявшие негативные эмоции. Однако такой «репресси-рованный садизм», не находя выхода в близком окруже¬нии, переносился на общество. Жажда самовыражения в устной либо письменной форме (отсюда одна из клас¬сификаций «агитаторов»: «ораторы» — «плагиаторы») представляет собой способ удовлетворения внутренних эмоциональных потребностей. Так, «ораторы» обычно отличаются подавлением негативных эмоций и частым плутовством в детстве.
«Администраторы», в отличие от «агитаторов», проектируют свои аффекты на менее отдаленные и абстрактные объекты и фокусируют внимание на ма¬нипуляции определенной группой, демонстрируя бес¬пристрастный безличностный интерес к задачам ор¬ганизации. Им чужды абстракции, так как они не нуждались в них ранее, для разрешения своих эмо¬циональных проблем. Их нельзя назвать безаффектными, они просто более хладнокровны и аффектив-но сбалансированы.
Г. Лассуэлл выделял два подтипа «администрато¬ров». Первый подтип характеризуется выраженной энергией и воображением, что внешне приближает его к агитаторам. Однако в центре его внимания находят¬ся определенные индивиды, они переносят свои аф¬фекты на менее общие объекты и не стремятся «вы¬вести из себя» большое количество граждан. Они привязаны к своему окружению и пытаются коорди¬нировать его действия. Неспособность к достижению абстрактных объектов является следствием чрезмер¬ной занятости конкретными индивидами в кругу се¬мьи и трудностями в определении там роли своего «Я». Второй подтип представляет собой чрезмерно щепе¬тильного и «совестливого» лидера, чья любовь к рутине и деталям, страсть к точности, одновременно, сохраняют целостность и развивают отчуждение ок¬ружения. «Администраторы» этого типа не имели серьезных потрясений в ходе развития личности, не имели сверх-репрессированных эмоций, так как либо сублимировали их, либо выражали их в кругу семьи. Их щепетильность — не что иное, как попытка проде¬монстрировать свою силу.
«Теоретиков» (экспертов и идеологов) привлекают отдаленные и высоко рационализированные цели. В от¬личие от «агитатора», избирающего для атаки близкие цели, «теоретики» стремятся к абстракции и грандиоз¬ности. Рассмотрение различных идей часто является для «теоретиков» самоцелью, что несколько отдаляет их от ведомых. «Теоретику» абстракции необходимы для раз¬решения собственных эмоциональных проблем. В отли¬чие от «администраторов», теоретики страдают при отсутствии аффектов, так как пережили много фрустраций в процессе своего развития. Интеллектуализа¬ция — ответ теоретиков на собственные когда-то нере¬шенные эмоциональные проблемы.
Согласно Г. Лассуэллу, на политическое развитие оказывает влияние характер политика. Он выделял два основных типа:  «принудительный» и «драматизирую¬щий», а также подтип — «беспристрастный». Для ин¬дивида с «принудительным» характером свойственны жесткие отношения, однообразие, монотонность самопрезентации, десубъективизация ситуации, отрицание новизны и другие качества «бюрократа»-администратора. «Драматизирующий» характер, с его склонностя¬ми к самолюбованию, провокациям, флирту и т. п. (в ход идут любые средства для завоевания других) предс¬тавляет собой полную противоположность «принуди¬тельному» характеру и является основой для развития «агитатора» как политического типа. Индивиды с «беспристрастным» характером, отличающиеся от¬сутствием ярких эмоциональных состояний, могут превратиться, по Г. Лассуэллу, как в прекрасных судей, дипломатов и т. д., так и, к сожалению, в отъяв¬ленных негодяев.

Типология политических типов Д. Рисмана
Д. Рисман различал три типа обществ и, соответ¬ственно, три типа социальных характеров — по его мнению, характер определяется обществом.  Трем социальным характерам соответствуют три типа поли¬тических личностей. Традиционной направленности общества соответствует «безразличный тип» — че¬ловек, у которого либо нет никакого отношения к по¬литике, либо его низкая мобильность, отсутствие ориентации, или что-то еще заставляет остерегаться политики как таковой. Типичный взгляд «безразлич¬ных»: политикой должен заниматься кто-то другой. Они не стремятся к власти, не чувствуют личной от-ветственности за политику и редко переживают ощу¬щение вины или фрустрации из-за политики. Эти люди сохранили иммунитет, своего рода девственность в политике.
«Морализатор» («вовнутрь-направленный харак¬тер») — лидер, нарушающий общепринятые правила подавления эмоций. Его поведение характеризуется сильными аффектами и низкой компетенцией. Это или идеалист со склонностью к самосовершенствованию, стремящийся к совершенству и людей, и институтов, или же пессимист, направленный не на достижение лучшего, но на предотвращение худшего. Д. Рисман различал два типа «морализаторов»: «негодующих» и «энтузиастов». В обоих случаях политические эмоции перевешивают политический ум, однако эмоции «него-дующего» намного мрачнее «энтузиаста». Чрезмерный энтузиазм «морализатора» препятствует эффективной работе, а слишком сильные эмоции — правильному восприятию ситуации, что приводит к зашоренному («тоннельному») видению мира.
«Внутренний наблюдатель» finside-dopester, «на¬правленный на других») — либо неэмоциональный, либо контролирующий свои эмоции человек, использующий политику для развлечения и выгоды. Его не ин¬тересуют определенные вопросы и цели. Он больше за¬нят манипулированием других. Типичная для него точка зрения: «если я ничего не могу сделать для из¬менения политики, мне остается только понимать ее». Это реалист, который стремится быть «внутри поли¬тики» и, раз он не может изменить политиков, он ма-нипулирует ими. При этом он старается быть похожим на них, так как не хочет, чтобы его принимали за пло¬хо информированного политического изгоя.
Три описанных выше социальных характера и со¬ответствующие политические типы являются так на¬зываемыми «приспособленными» типами. Это — «нормальные» типы, чей характер приспосабливается к социальным требованиям, то есть, характер и общест¬во находятся в гармонии. Однако, существуют и от¬клонения характера (но не поведения) от социальных требований. Во-первых, это «анемический» (плохо приспособленный) характер и, во-вторых, «автоном¬ный» характер. «Автономный человек» свободен сам выбирать свои политические предпочтения, так как его сознание не детерминировано ничьими взглядами и не определяется культурой. Такие люди могут подчинять¬ся нормам поведения в обществе (как и «аномичные» типы), однако свободны в решении о необходимости такого подчинения.  Согласно Д. Рисману, «автоном¬ный характер» — идеал, который, к сожалению, прак¬тически недостижим.

Теория «макиавеллистской личности»
По аналогии с F-шкалой авторитарной личности, созданной Т. Адорно, Р. Кристи и Ф. Гайс  построили М-шкалу Макиавеллистской личности (личности чело¬века-манипулятора), модель которой была основана на идеях, высказывавшихся еще Н. Макиавелли. В резуль¬тате конкретных исследований, были выделены два типа личности: с низким Мак-коэффициентом и с вы¬соким (причем коэффициент не зависит от IQ) Мак-коэффициентом .
«Высокий Мак»: «синдром хладнокровия» — со¬противление социальному влиянию, ориентация на понимание, инициирование новых структур и кон-троль над ними.
«Низкий Мак»: «чрезмерная доверчивость» — вос¬приимчивость к социальному влиянию, ориентация на личность, принятие и следование структуре.
Эксперименты показали, что при непосредствен¬ном общении «низкие Маки» очень эмоциональны и быстро увлекаются, тогда как «высокие Маки» сохра¬няют спокойствие и собранность. «Высокие Маки» эффективнее в ситуациях, требующих когнитивной импровизации, в то время как «низкие Маки» — в си¬туациях с четко определенными правилами игры. В обобщенном виде можно так охарактеризовать людей с высоким Мак-коэффициентом: спокойствие и отсутствие эмоциональности, ориентация на цель, стремление достигать цели в конкурентной борьбе с другими, холодная рациональность и инициатива. Эмоции окружающих, собственные желания, давление со стороны оставляют «высокого Мака» невозмути¬мым. Черты личности «высокого Мака» определяют¬ся внутренним психологическим процессом; фо-кусированием на точных когнитивных характеристиках ситуации и концентрацией действий на победе. Люди с низким Мак-коэффициентом имеют следующие характеристики: персонализация каждой ситуации, ори¬ентация на индивида, а не на абстрактные цели, час¬тое вмешательство эмоций в рациональную оценку ситуации, зависимость от этих эмоций и от давления со стороны.
В итоге, понятно, что именно «высокие Маки» обыч¬но и являются лидерами. Они в состоянии убедить по¬следователей и направить их действия в русло, нужное для достижения поставленных ими целей.

Типология президентов Дж. Д. Барбера
Дж. Д. Барбер в нашумевшей книге «Президент¬ский характер» на основе исторических и биографи¬ческих материалов рассматривал психологическую структуру личности американских президентов. Полу¬чалось, что личность президента состоит из трех основ¬ных элементов:  стиль (привычный способ исполнения политических ролей), взгляд на мир (первичные поли¬тически релевантные верования, концепция социаль¬ной причинности, человеческой природы и основного нравственного конфликта — призма, через которую президент видит мир) и характер (жизненная ориен¬тация). Однако на личность президента влияют как минимум два аспекта политической ситуации: власт¬ные отношения (система власти) и так называемый «климат ожиданий» (основные нужды и требования граждан, обращенные к президенту). Дж.Д. Барбер выделял три типа ожиданий: во-первых, люди нужда¬ются в уверенности, что все будет хорошо, и президент обо всем позаботится; во-вторых, людям нужно ощуще¬ние прогресса и динамики и, в-третьих, им необходи¬ма президентская легитимность.
Взяв за основу своей теории понятия стиль, взгляд на мир, характер, властные отношения и климат ожи¬даний, Дж.Д. Барбер различал два измерения: а) актив¬ность-пассивность, и б) позитивность-негативность. Что касается активности, то это ответ на вопрос, сколь¬ко энергии тратит президент на своем посту (напри¬мер, Л. Джонсон был похож на человеческий циклон, который, казалось, никогда не отдыхал, а К. Кулидж, наоборот, спал по 11 часов в сутки). Второе измерение относится к отношению и чувствам президента по от-ношению к политической жизни, его личному удовле¬творению. Соединение критериев по этим измерени¬ям дает четыре типа президентского характера:

 

 Активный Пассивный
позитивный Цель: достижение результата (T. Jefferson, F.D. Roosevelt, H.S. Truman, J.F. Kennedy) Цель: получение любви окружающих (J. Madison. W. Taft, W.G. Hardine)
негативный Цель: получение и удержание власти (J.Adams, W. Wilson, Н. Hoover, L.B. Johnson, R.M. Nixon) Цель: подчеркивание своей Гражданской доблести (G. Washington, С. Coolidge, D.D. Eisenhower)

Остановимся подробнее на типах президентского характера:
1) активный-позитивный тип отличается не толь¬ко большой активностью, но и личным удовле¬творением, отражая относительно высокую са¬мооценку и успех в отношениях с окружающей действительностью. Этот тип демонстрирует ориентацию на продуктивность как ценность и способность адаптировать свой стиль под «иг¬рающую музыку». Он видит себя в развитии для достижения определенных целей — то есть, тянется к своему имиджу. Он — рационалист, поэтому часто не дооценивает иррациональное в политике;
2) активный-негативный тип характеризуется противоречием между интенсивными попытка¬ми и относительно низким эмоциональным вознаграждением за них. Создается впечатление, что человек бежит от тревожности и пытается заменить ее тяжелей работой. Он кажется амбициозным и стремящимся к власти. Он агресси¬вен по отношению к окружающей действитель¬ности, и ему трудно подавлять свои агрессивные чувства. Его Я-имидж неопределенен и непосле-дователен;
3) пассивный-позитивный тип— послушный, направленный вовне характер, всю жизнь за¬нятый поиском любви в качестве награды за соглашательство и кооперацию. Присутству¬ет противоречие между низкой самооценкой и кажущийся оптимизм. Такой тип помогает смягчить остроту политики, но хрупкость его надежд и зависимость от поддержки окру¬жающих нередко ведут его к разочарованию в политике;
4) пассивный-негативный тип не отличается ни деятельностью, ни наслаждением ею. Чувство долга компенсирует низкую самооценку и ведет его в политику. Такой тип может быть хорошо адаптирован к различным неполитическим ро¬лям, но у него нет ни гибкости, ни опыта для эф¬фективного политического лидерства. Ему свой¬ственна тенденция к уходу, бегству от конфликтов и неопределенностей.

Типология Д.М. Бернса
Д.М. Бернс в качестве критерия своей типологии лидерства брал взаимоотношения лидеров и ведомых, то есть, людей с различным властным потенциалом и разной мотивацией. Он различал два типа такого взаи-модействия и, соответственно, два типа лидерства: «трансформационное» и «трансдейственное».
«Трансформационное лидерство»  имеет место в случае, когда индивиды в процессе взаимодействия как бы поднимают друг друга на более высокий мотивационный уровень, что отражается как в поведении, так и в этических ожиданиях и лидера, и ведомых. Это — динамичное лидерство, в ходе которого лидер форми¬рует мотивы, ценности и цели ведомых. Они же, в свою очередь, начинают действовать активнее и эффектив¬нее. Лидеры выполняют образовательную функцию, формируя и изменяя мотивы, ценности и цели подчиненных. Процесс такого «трансформационного ли¬дерства» предполагает, что, независимо от возможного первоначального различия интересов, индивиды реаль¬но или потенциально объединяются для достижения некой высшей цели, реализация которой требует серь¬езного изменения и интересов, и поведения как лиде¬ра, так и ведомых.
Д.М. Берне различал следующие виды трансфор¬мационного лидерства:
а) интеллектуальное — своеобразный аналитико-нормативный ответ на насущные нужды обще¬ства. Это лидерство может генерироваться толь¬ко внутри общества, катализатором же, который конвертирует обобщенные нужды в специфи¬ческие интеллектуальные идеалы, является кон¬фликт (примеры: Робеспьер, Дж. Мэдисон, В. Вильсон, Ф.Д. Рузвельт);
б) реформаторское — лидерство одновременно «трансдейственное» по процессу и результату (об этом дальше) и «трансформационное» по духу. Это достаточно неблагодарное лидерст¬во, так как типичные реформаторы, в целом, обычно принимают существующие социально-политические структуры и отталкиваются от них, что ведет к компромиссному и инерцион¬ному реформированию уже существующих ин¬ститутов. В конечном итоге, в принципе, «ко¬ренные изменения совершаются политиками, чьи политические амбиции преграждаются реформами»;
в) революционное: не будем описывать общеизве¬стные функции и цели лидеров-революционе¬ров. Остановимся на политико-психологиче¬ских характеристиках лидерства такого типа. Это абсолютная преданность делу, сильное чувство призвания, обращение к нуждам и ожиданиям масс, драматичный конфликт, иде¬ал переустройства общества в лидерском ва¬рианте, «черно-белое» видение мира («вера в ангелов, дьяволов и Спасение») и т. д. Для ре¬волюции необходим «пророк» а также инсти¬туциональная поддержка и коллективное ли¬дерство;
г) героическое = харизматическое по М. Веберу. Это лидерство отличается верой в личность лидера независимо от его качеств, опыта и кон¬кретных взглядов. Для него типична уверен¬ностью в способности лидера преодолевать препятствия и разрешать кризисы, готовность делегировать ему власть в кризисное время; прямая массовая поддержка (аплодисменты, письма и т. п.) и отсутствие конфликта между лидером и ведомыми. Люди проектируют свои эмоции, агрессивность, страхи и надежды на социальный объект в поисках хотя бы символи¬ческого разрешения своих проблем. Индивидам нужен лидер для идентификации с кем-либо более могущественным, чем они, а лидеру нуж¬ны ведомые для удовлетворения своих личных мотивов. Именно герои символизируют идеи и персонифицируют движения.
«Героическое лидерство» обычно возникает в кри¬зисные времена, когда на фоне массового политико-пси¬хологического отчуждения и социальной атомизации перестают, распадаясь, функционировать институцио¬нальные механизмы разрешения конфликтов, власть теряет свою прежнюю легитимность, а прежние тради¬ции резко ослабевают. Эта мысль Бернса аналогична уравнению, приведенному Д. Растоу :

Л (легитимность) =  традиционная Л + рациональная Л + харизматическая Л
Чтобы сумма осталась неизменной, уменьшение одного слагаемого должно компенсироваться возраста¬нием других: в кризисное время лидеру необходима повышенная харизматическая легитимность.
«Трансдейственное» лидерство возникает в случае, когда один человек проявляет инициативу в контактах с другими с целью обмена ценностями (экономически¬ми, политическими, психологическими и т. д.). Такие отношения напоминают сделку и прекращаются после достижения сторонами необходимых целей, так как лидера и ведомых в таких случаях не объединяют ни¬какие более высокие идеалы .
Д.М. Берне рассматривал несколько типов подоб¬ного лидерства:
а) лидерство мнений, целями которого являются мобилизация мнений через обращение к жела¬ниям и потребностям граждан, агрегация этих мнений и их выражение на выборах;
б) групповое лидерство, осуществляющееся одно¬временно в интересах и лидера, и группы. В этих случаях лидер помогает группе так осознать свои потребности, формирует ожидания и фор¬мулирует требования, что становится лидером даже не конкретной малой группы, а целой груп¬пы интересов;
в) партийное лидерство, при котором лидер стре¬мится мобилизовать определенные социальные, экономические и психологические ресурсы для удовлетворения требований своих ведомых. Такое лидерство является «трансдейственным», но в нем заложен и серьезный «трансформационный» потенциал;
г) законодательное лидерство, которое выпол¬няет функции своеобразного мониторинга, «инициативы трансдействий», разрешения противоречий и как бы сортировки политиче¬ского «дебета» и «кредита». Д.М. Берне выде¬ляет следующие роли «законодательного типа лидера» (естественно, что это — «чистые» ро¬ли, и каждый политик может исполнять не¬сколько таких ролей одновременно):
• идеолог — выступает за доктрины, которые могут быть широко поддержаны в конкрет¬ном, определенном округе, или же каким-либо конкретным меньшинством электо¬рата;
• трибун — рассматривает себя в качестве представителя жителей своего округа, или же всего населения, и «связующего звена» между правительственными действиями и ожиданиями граждан. «Трибуны» считают себя знатоками и защитниками обществен¬ных интересов, нужд и требований;
• карьерист — рассматривает свою карьеру в законодательном органе как самоценность и как ступеньку к более высокому посту;
• парламентарий — выполняет одну или сразу обе следующие роли: а) специалист (эксперт в области парламентских процедур) и б) институционалист (стремящийся к сохранению парламентского института в целом);
• брокер — считает, что он играет «необходи¬мую роль посредника» между антагонистиче¬скими законодателями, балансируя интересы всех сторон, усмиряя конфликт и создавая «законодательное единство»;
• верноподданный — доверенное лицо сильной партии;
• генерализаторы (стратеги) — работают над широкой программой, обычно партийной;
• специалисты по политике —- концентри¬руют свое внимание обычно на одной про¬блеме;
д) исполнительное лидерство — выделяется в самостоятельный тип, так как не имеет надеж¬ной политической и институциональной под¬держки, а зависит, в основном, от личности лидера (его таланта, характера, престижа) и бюрократических ресурсов (кадры и бюджет). Если партийные лидеры могут мобилизовать широкую политическую поддержку и активи¬зировать политические настроения в пользу партии, то парламентские лидеры могут опи¬раться на парламент и свои округа, а в арсе¬нале инструментов исполнительных лиде¬ров — обращение к общественному мнению при невозможности его формирования, акти¬визации и направления в нужное русло. Ис¬полнительное лидерство необходимо в кри¬зисных ситуациях, так как оно наиболее эффективно при достижении краткосрочных и конкретных целей.

Отечественные типологии политического лидерства
Их немного, однако в последнее время появилась тенденция к увеличению.

Умозрительные попытки
Так, основываясь на анализе современной поли¬тико-психологической реальности России, исследова¬тели из Петербурга описывают личности политических лидеров, используя медико-психологические и психиатрические термины.  При этом они оговаривают, что речь идет не о «психологических отклонениях», а о своеобразных проявлениях индивидуального полити¬ческого стиля в экстремальных ситуациях. Называют¬ся пять параметров, определяющих стиль политиче¬ского деятеля. Первый: проявления темперамента, черт характера, своеобразия поведенческих реакций и т. п. Второй: когнитивные процессы (способы при¬нятия решений, работы с информацией, особенности мышления). Третий: подход к управлению. Имеется в виду, что политический лидер всегда представляет себя и как руководитель. Четвертый: личная модель собственного политического лидерства. Пятый: лидер как публичная персона (общение с избирателями и с публикой вообще). Делается вывод о том, что полити¬ческий стиль и есть совокупность характерных прояв¬лений каждого из этих параметров. Выделяются пять основных таких стилей.

Параноидальный стиль
В личностном профиле такого лидера подозри¬тельность, недоверие к другим, сверхчувствитель¬ность к скрытым угрозам и мотивам, нередко не-предсказуемость, стремление к контролю над другими — либо открыто, либо путем скрытых мани¬пуляций. Лучшие определения для деятеля такого типа — «Хозяин», «Властелин», «Сталин». На когни¬тивном уровне это отрицание идей, не соответствую¬щих собственным, изоляция от информации, не подтверждающей собственные установки и убеждения; политическое мышление, устроенное по принципу «или мы— или они». Как управленец, такой лидер создает напряженность среди подчиненных. В обще¬нии с другими политиками он — манипулятор, «ко¬варный Макиавелли». Подобный стиль часто сопровождается стремлением подавить или унизить других политиков. Это как бы самоцель, безотносительно к стратегии и тактике решения политических задач. Не нужно думать, что такой стиль может быть присущ только тем, кто находится на самой вершине власти. Это может быть и оппозиция — самая неуступчивая, не воспринимающая никаких аргументов, сколачи¬вающая группы или сбивающаяся в группки, чтобы непременно «дружить против кого-то». Существует реальная опасность, что в экстремальной ситуации такой лидер имеет искаженную картину мира, в том числе искаженное подозрениями видение политиче¬ской ситуации. Подобный стиль может охватывать значительные массы: он заразителен.

Демонстративный стиль
Образное обозначение личностного профиля — «Артист». Склонен к самодраматизации (демонстративности), постоянно охвачен страстным желанием привлекать к себе внимание. Самооценка зависима от того, насколько он нравится другим, желанен, любим, принимаем другими. Свойственная ему внушаемость делает его достаточно управляемым: он может оказать¬ся в плену «случайных» обстоятельств. Вовремя под¬брошенная похвала или, наоборот, неодобрение дела¬ют Артиста уязвимым: он часто теряет бдительность в первом случае или самообладание — во втором. В ре¬зультате, становится практически невозможным по¬следовательное проведение с его помощью сколько-нибудь определенной политической (в частности, партийной) линии. Сиюминутность мотивации поступ¬ков (желание получить одобрение, признание, уваже¬ние «здесь и сейчас», любой ценой) подчас вынужда¬ет его приносить в жертву не только общественные, но и свои собственные, не только абстрактно-полити¬ческие, но и даже откровенно личные карьеристские интересы.
Когнитивные особенности Артиста не подходят для конструктивной законотворческой деятельности. Депу¬таты такого типа, например, с большим трудом концен¬трируются на деталях и фактах, им сложно фокусиро¬вать внимание на конкретных проблемах. В общении с другими политическими деятелями, они проявляют себя как «политиканы» и «торговцы». Именно им часто по¬ручается «красным словцом» расправиться с «родным отцом». Соратники должны помнить, что при развороте Артиста на 180 политических градусов (при сиюминут¬ной потребности или перемене глобальной ориентации) их тоже не минует чаша сия. Яркий пример — В.В. Жириновский.

Компульсивный стиль
В личностном профиле — почти навязчивое (компульсивное) стремление все сделать наилучшим об¬разом (так называемый «синдром отличника»}, неза-висимо от наличия времени и поставленных задач. Отсюда — недостаток легкости, раскрепощенности, гибкости в поведении. «Отличник» не способен к спонтанным действиям, он с трудом расслабляется. При знакомстве с когнитивными характеристиками этого стиля становятся более узнаваемы и понятны многие конфликтные ситуации, возникающие в кори¬дорах нынешней власти. «Отличник» чрезмерно оза¬бочен деталями, он мелочен, скрупулезен, догматиче¬ски подходит к инструкциям и параграфам. Но это вовсе не обязательно зарвавшийся, косный бюрократ. Это может быть честный человек — скажем, принци¬пиальный политик, трудолюбивый чиновник, находящийся во власти своих мыслительных особенностей. Опасности такого политического стиля, изъяны, не столь заметные в повседневной (даже политической) деятельности, особенно ярко проявляются в экстре¬мальных ситуациях с постоянно меняющимися усло¬виями деятельности. «Отличники» в таких ситуаци¬ях испытывают дискомфорт: любые отклонения от тщательно спланированной деятельности для них бо¬лезненны, совершение ошибки или страх не спра¬виться с чем-то наилучшим образом могут вызвать сомнения, панику, депрессию. Они неуклонно придер¬живаются однажды сформулированных принципов. Зачастую, в порядке психологической самозащиты, они образуют «когорту несгибаемых», неспособных «поступаться принципами» или хотя бы пойти на мел¬кие уступки в формулировке, на компромисс в отно¬шениях с политическим противником. Такие полити ки — надежда и опора ведущих лидеров в жестокой политической схватке. Однако и они могут (из «луч¬ших побуждений») внезапно резко менять курс. И то¬гда — нет яростнее католика, чем бывший протес¬тант.

Депрессивный стиль
Политик депрессивного стиля чаще ищет, к кому бы присоединитъся, чтобы быть гарантированным от неудач и получить помощь. Он (назовем его «Сподвижник») восхищается другими лидерами, часто идеализирует отдельных людей и политические движения. Сподвиж¬ники могут быть крайне консервативны и неактивны. Как правило, они плетутся в хвосте событий. Их сужде¬ния и прогнозы крайне пессимистичны: сегодня «раз¬валится команда», завтра «рухнет экономика», а после¬завтра «начнется гражданская война». Отдадим, однако, должное: в условиях нынешней России они подчас не¬далеки от истины.

Шизоидный стиль
Шизоидный политический стиль в чем-то сходен с предыдущим, Но здесь самоустранение, уход от уча¬стия в конкретных событиях носят более отчетливый характер. У политиков такого стиля нет желания при¬соединяться к кому-либо. Лучшее определение для личностного профиля этого стиля — «Одиночка». Та¬кие политики занимают позицию как бы сторонних наблюдателей.

Эмпирические попытки
Другим примером классификации политических деятелей является исследование В.Ф. Петренко, О.В. Митиной, И.В. Шевчука.  Для классификации и оценки ка¬честв политических деятелей выделяются три главных фактора. Во-первых, популярность (популярный — непо¬пулярный). Фактор популярности включает ряд шкал: способность решать национальные проблемы и кон¬фликты; честность; содействие консолидации общества; способность привести страну к благосостоянию; любовь народа; способность жертвовать своими интересами ради интересов общества; вероятность избрания на вы¬сокий пост. Во-вторых, фактор предпочтения свободно¬го рынка или плановой экономики. Он включает шкалы: сторонник свободного рынка, сторонник демократиче¬ских преобразований, позитивное отношение к религии, сторонник плановой экономики, ставленник мафиозных структур. В-третьих, фактор «сторонник политики силь¬ной руки» — «националист».
Попытку описать различные типы политиков, ис¬пользуя терминологию «пограничных состояний лич¬ности», выраженных черт характера и индивидуаль¬ных особенностей (истерики, параноики, эгоисты, альтруисты и т. д.) делает М. Глобот, основывая свои описания на рассказах людей, профессионально зани¬мающихся изучением политических персонажей и си-туаций и активно воздействующих на них.
Известно, что в политику идут люди с ярко выра¬женными особенностями характера. Например, исте¬рики-артисты (многие из них когда-то пытались играть в театре), параноики (Робеспьер, который отправил на гильотину половину своих соратников), и т. д.. Если параноидальные черты сочетаются с истерическими, получается особый тип, именуемый стерва. «Стерва в штанах» — это политик-интриган. С одной стороны, он очень настойчив и решителен, с другой — демонстра¬тивен и подвижен, быстро переходит от эмоционального спада к эмоциональному подъему. В то же время, он очень злопамятен и мстителен.
Еще один пример политико-психологической классификации основан на использовании теста цве¬товых предпочтений Люшера. На основе экспери-ментальных данных — ответов населения, политиков как бы «раскрашивают» в разные цвета. Синий — «тревожный». Для таких людей главное — надеж¬ность, безопасность, работа в команде. Зеленый — цвет безудержных честолюбцев, настойчивых, с хо¬рошей эмоциональной памятью. Такому человеку сто¬ит подумать, вспомнить о чем-то важном, и он как бы заново подзаряжается этой идеей. Красный — еще более ярко выраженная агрессивность. Желтый — оптимизм, фантазия, независимость. «Желтые» люди быстро остывают к любым привязанностям и начи¬нают ими тяготиться. Необходимое условие для заня¬ли политикой — честолюбие, страсть к самоутвер¬ждению. Они могут реализоваться двумя способами: либо через ощущение социальной полезности, либо через чувство превосходства над окружением и подавление других.
Согласно этой теории, в российскую политику в последнее время пришли в основном «зелено-желтые» и «зелено-красные» представители. Именно они осу¬ществили демократические преобразования, хотя М. Горбачев — это своеобразный «парадокс в сине-красных разводах». Он стремился вписать свое имя в историю, но в моменты ответственности неизменно пасовал, в итоге запутался в компромиссах и так и не смог довести дело до конца. В отличие от него, Б. Ель¬цин как раз психологически был способен «додавить» до конца. Воздействовать на него было можно, но не напрямую, а проективно, подбрасывая заманчивые «пасы». Остальное делала его «зеленая» эмоциональ-ная память.
По данным тех же исследований, общество реаги¬рует на политиков по той же схеме. «Желтые» люди во время выборов рассуждают: «не пойду голосовать, вы сами по себе, я — сам по себе». «Синему» типу нужно хоть маленькое, но гарантированное благополучие. Отсюда ясно, скажем, что политики типа Е. Гайдара чужды «синему» менталитету, потому что предлагают шанс, связанный с риском.
Из предыдущих примеров видно, что большинство современных отечественных типологий строится на основании определенного практического материала, и не имеет в своей основе серьезных аналитических тео¬ретических концепций. Среди немногих исключений — Ю.Б. Милованов, который разработал оригинальную типологию, в основу которой положен философский и психологический анализ.

Лидерство и вождизм
Для начала, автор разводит понятия «лидер» и «вождь»: необходима их дифференциация, как обозна¬чающих различные явления. Понятно, в частности, что политики развитых демократических государств, поли¬тики, действующие в условиях переходных режимов и лидеры оппозиции — это не одно и то же.
Вождизм — тип властных отношений, основанный наличном господстве и личной преданности носителю верховной власти. Типичен для традиционных или квази-традиционных, идеологизированных, жестко централизованных, нединамичных, авторитарных и тота¬литарных обществ. Характеризуется развитой системой неюридических регуляторов поведения и устойчивой закрепленностью социальных ролей. Отождествляет общество с государством и рассматривает его как сред¬ство реализации некой идеи, символом которой явля-ется вождь (от панисламизма до мирового коммунизма). Закон строится по разрешающему типу (запрещено все, что не разрешено вождем). Нормативы политического поведения создаются иерархией идеологических авто¬ритетов, среди которых высший — вождь. Его власть безгранична и бесконтрольна. Для вождизма типичны иррациональные моменты восприятия политических отношений носителями обыденного сознания. Среди них — харизматизация и атрибутизация вождя, кото¬рый наделяется необыкновенными способностями (например, знание будущего). После смерти вождь канонизируется, наследники действуют его именем. Внешние проявления вождизма — клиентелизм, непо-тизм, трайбализм (земляческие связи) как система вла¬сти. Политическая система функционирует как иерар¬хия властных кланов-клик с отношениями «клиент — патрон».
Развивается в виде бесконтрольного, тотального господства за счет эксплуатации наиболее архаичных архетипов массового сознания. Его структура запол¬нена стереотипами, выполняющими регулятивные и идеологически-ориентирующие функции. Это обеспе¬чивает устойчивость вождизма как политического строя — хотя преемники вождя могут часто меняться: помогает складывающийся при вожде мощный, при¬чем сакрализованный и централизованный аппарат власти. Массовое сознание поддерживает вождизм. Опираясь на пиетет перед власть имущими, граждан-ский конформизм, политическую супер-лояльность, отсутствие осознанной дифференциации политиче¬ских интересов и согласие с жесткой регламентиро-ванностью частной жизни, индивидуальное сознание граждан находится в зачаточном состоянии. Это отли¬чает его от лидерства, опирающегося на осознанные гражданами интересы.
При всей многочисленности интерпретаций термина «лидер» выявляются, как правило, два основных значения. Во-первых, это индивид, обладающий наиболее выраженными «полезными» с точки зрения группы качествами, благодаря которым его деятельность по удовлетворению интереса данного сообщест¬ва оказывается наиболее продуктивной. Такой лидер служит своеобразным эталоном, к которому должны стремиться другие. Его влияние основано на психоло¬гическом феномене отраженной субъективности, то есть, идеальной представленности в других членах группы.
Во-вторых, лидер — это лицо, за которым сообще¬ство признает право на принятие решений, наиболее значимых с точки зрения группового интереса. Авто¬ритет этого лидера базируется на умении сплотить, объединить других для достижения общей цели. Такое лицо, независимо от стиля лидерства (авторитарного или демократического) регулирует взаимоотношения в группе, отстаивает ее ценности в межгрупповом обще¬нии, влияет на формирование общих ценностей (целей) и, в некоторых случаях, символизирует их.
В политической сфере обычно различают лидеров трех уровней.
1. Лидер малой группы лиц, имеющих общие ин¬тересы. Он обладает внутригрупповой вла¬стью в виде авторитета, который формирует¬ся на основе его личных качеств, оцениваемых группой непосредственно, в процессе их со¬вместной деятельности. Различают «делового», «интеллектуального» лидеров и «лидера обще¬ния», Для первого характерны организаторские способности, предприимчивость, прагматизм. Авторитет второго опирается на умение решать сложные задачи, находить нестандартные ре¬шения, выполнять функции мозгового центра. «Лидеру общения» присущи психологическая комфортность, коммуникабельность, умение снимать напряженность внутри группы.
2. Лидер общественного движения, организации, партии — лицо, с которым конкретные соци¬альные слои (группы) связывают возможность удовлетворения своих интересов (не обязатель¬но адекватно сознаваемых). Он воздействует на общественное мнение как в силу своих личных качеств, так и благодаря тому, что поддержи-вающая его часть населения находится в со¬стоянии ожидания. Последнее и есть проявле¬ние в массовом сознании потребности в лидере, которому часть населения авансирует определенную степень доверия и поддержки. Чем ме¬нее конкретизированы цели и задачи общест¬венного движения, тем более значима деятель¬ность лидера.
3. Политический лидер — лицо, действующее в сис¬теме властных отношений, в которой лидерство представлено в виде своеобразных социальных институтов (представительных органов, много-партийности, влиятельных общественных органи¬заций), обеспечивающих защиту и баланс инте¬ресов различных социальных групп. Личностные характеристики, имеющие принципиальное зна-чение в первом случае, существенное — во вто¬ром, на третьем уровне не оказывают решающе¬го влияния на деятельность лидера, которая осуществляется в рамках внешних регуляторов, свойственных конкретной культуре.
Влияние лидеров второго и третьего уровней ос¬новано на связи их программы с настроениями, свой¬ственными массовому сознанию. Специфику такой связи составляет использование лидером трех основ¬ных образов восприятия. Во-первых, образа-информа¬ции— имеющихся у субъекта знаний о власти в об¬ществе (не обязательно истинных), о ее функциях, об интересах «своего» социального слоя. Чем меньше развита политическая культура населения, тем боль¬ше стереотипов и предрассудков содержит данный образ. Он наиболее подвержен прямому пропаганди¬стскому воздействию. Во-вторых, образа-значения — личной заинтересованности ведомых в деятельности конкретного лица; через эти образы проводится мысль о том, что именно данный деятель в силу своих лич¬ных качеств (даже мнимых) и есть тот человек, кото¬рый нужен обществу в данный момент. В-третьих, образа потребного будущего, который складывается на основе первых двух, включая ценности, идеалы обще¬ственной жизни и т. п. факторы.
Таким образом, по Ю.Е. Миловидову, политиче¬ское лидерство — это, в конечном счете, способ осу¬ществления власти, основанный на ненасильственной интеграции социальной активности различных слоев (групп) посредством легитимных механизмов, вокрут выдвигаемой лидером программы (концепции) Решения социальных проблем и задач общественно¬го развития.
1. Лидерство на уровне малой группы, объединен¬ной общими интересами и ставящей полити¬ческие цели, представляет собой механизм ин¬теграции групповой деятельности, в которой лидер направляет и организует действия груп¬пы, предъявляющей к лидеру определенные требования. Это способность принимать реше¬ния, брать на себя ответственность и т. д. Такое лидерство предполагает реализацию трех функ¬ций:
1) целеполагание — определение группой моти¬вов деятельности, условий удовлетворения ее интереса, уточнение средств и способов соз¬дания подобных условий. В процессе реализа¬ции этой функции устанавливается конкрет¬ный характер взаимоотношений в группе, т. е. стиль лидерства;
2) идентификация — самоопределение индиви¬дов, членов сообщества, которое включает в себя процесс установления внутригрупповой иерархии (лидеров, звезд, популярных лиц и т. д.);
3) аксиология — формирование системы груп¬повых ценностей, приоритетов, стереотипов поведения.
2. Лидерство на уровне общественных движений, связанных общностью политических интересов, которая основана на одинаковом социальном статусе (а не узко групповых интересах, как в первом случае), представляет собой способ аде¬кватного выражения интересов той части насе¬ления, которая поддерживает данного полити¬ка. При этом фигура лидера служит символом определенной социальной политики. На этом уровне, к трем вышеназванным функциям до¬бавляются еще две:
4) нормативная (формирование нормативного кодекса — системы регуляторов обществен¬ной деятельности, в которой каждая норма предполагает санкцию за ее нарушение);
5) репрезентативная (представление притяза¬ний и потребностей множества разнород¬ных групп в виде общего интереса — формирование психологии социального слоя в ходе сбора мнений, организации дискусси и т. п.).
3. Лидерство на третьем уровне можно охаракте¬ризовать тремя функциями. Во-первых, это ин¬теграция группобой деятельности, руководство тандемом «лидер-команда» и т. д., умение пре¬вращать непосредственно воспринимаемые по¬требности в концептуально осмысленные про¬граммы. Во-вторых, координация деятельности властных институтов (суда, парламента, админи¬страции) с принятой в обществе системой аксио-логических нормативов, общественным мнени¬ем. В-третьих, выдвижение прагматической программы становится мотивацией практиче¬ских действий.
Политическое лидерство третьего уровня харак¬терно для небольшого числа государств (в основном, Западной Европы и США). Во многих же регионах Африки, Ближнего Востока, Азии в большинстве слу¬чаев лидерство в политике присутствует как личное, едва достигающее второго уровня. При этом оно включено в иную систему власти, где необходимой составляющей оказывается личная преданность руководителю, велико воздействие традиционной куль¬туры на способы осуществления власти. Для харак¬теристики специфики этого политического процесса можно применить термин «вождизм». С одной сторо¬ны, это тип властных отношений, основанный на лич¬ной преданности персоне, обладающей верховной властью. С другой стороны, это властный институт, свойственный патриархально-родовым обществам, основанный на личном господстве военного или ре¬лигиозного предводителя. Как тип власти, вождизм особенно характерен для обществ так называемого «исламского типа», в которых право и экономика под¬чинены идеологии, требующей обязательного участия всего населения в деятельности, направленной на достижение целей, стоящих перед обществом. Вождизму свойственно применение иррациональных моментов в восприятии политических отношений носителями обыденного сознания (харизматизация, атрибутизация вождя, а также многочисленные стерео¬типы).
Существуют заметные различия между лидерством и вождизмом. Так, использование образцов восприятия для создания политических установок свойственно для каждого носителя. Но в отношениях «вождь-последователи» образ-информация (нереф¬лексивные представления о власти и свободе), бази-рующиеся на традиции, служат идеальной основой, на которой строится более или менее упорядоченное множество политических лозунгов с центральной иде¬ей неравных прав на власть и перед властью уже от рождения. Лидер не может существовать без под¬держки ведомыми своей программы, поэтому он не заинтересован в полном вытеснении позитивного знания в образах восприятия, так как неадекватность образа служит препятствием в решении практических задач. Вождь опирается на поддержку населением ис¬ключительно его личности, лидер — на поддержку программы.
Лидерство и вождизм существуют в разных усло¬виях. Отношения «вождь-последователи» обычно опи¬раются на централизованную и слаборазвитую экономику. Однако они возможны и в развитых государствах в ситуации общенационального кризиса. Вождизм не всегда возможен в чистом виде, однако он всегда тре¬бует личной преданности вождю, идеалу, атрибутизации и харизматизации фигуры вождя. Проблема соот¬ношения понятий «лидер» и «вождь» оборачивается проблемой критериев классификации, где содержа-тельная дифференциация осуществлялась бы с соблю¬дением формальных условий.
Ю.Е. Милованов предлагает матрицу, по которой можно приводить типологизации, классификацию и сравнение лидеров и вождей. В основу положена схе¬ма из четырех элементов. Во-первых, это функции лидерства (вождизма) в конкретной системе власти. Во-вторых, «сверхзадача», то есть общественное на¬значение института, выраженное в определенных принципах (к примеру, система сдержек и противо¬весов). В-третьих, место и роль в системе власти. На¬конец, в-четвертых, субъективные представления лидера (вождя) и его окружения о целях и задачах дея¬тельности. Между первым и вторым элементами су¬ществуют жесткая прямая и обратная связи и такое соответствие, когда изменение первого элемента при¬водит к соответствующему изменению второго, и на¬оборот. Между третьим и четвертым — прямая и об-ратная связь: изменение сущностной характеристики третьего приводит к изменению характеристики чет¬вертого. Между первым и третьим — векторная, однонаправленная связь: изменение первого влечет за со¬бой изменение третьего и, соответственно, второй эле¬мент изменяет четвертый. Наконец, между первым и четвертым, а также между вторым и третьим элемен¬тами существует опосредованная связь (или связь второстепенных признаков). В зависимости от уров¬ня лидерства, содержание связи между первым и чет¬вертым, т.е. всеми элементами структуры, будет раз¬личным, однако характер их остается неизменным, как не меняется и соотношение элементов по значимости между собой.
Эта схема может быть использована в качестве классификационной матрицы в зависимости от того, какой из элементов кладется в основание системы отсчета. Так, например, типологизацию можно осу¬ществлять, взяв за основу пару «функция-сверх¬задача», если целью является анализ институтов власти. Так же осуществима классификация в зави¬симости от целей, которые ставит перед собой поли¬тик, если анализируется идеология политических сообществ. К сожалению, однако, почти все подхо¬ды, построенные таким образом (классификации по функциям и целям) имеют в качестве недостатков одномерность, взаимоисключение и невозможность сравнения с другими подходами. Впрочем, это общий упрек, который можно отнести практически ко всем современным отечественным исследованиям в дан¬ной сфере.

СОВРЕМЕННЫЕ ПОДХОДЫ К ФЕНОМЕНУ ЛИДЕРСТВА
Из всех итогов предыдущих исследований следует главный вывод: понимание феномена лидерства невоз¬можно без анализа взаимодействия лидера и группы. Первыми это поняли К. Левин, Р. Липпит и Р.Уайт, ко¬гда провели ряд исследований психологического кли¬мата, создаваемого различными стилями лидерства, и выделили следующие характеристики трех основных моделей взаимоотношений лидера с группой: автори¬тарный, демократический и попустительский (laissez-faire) стили, Основные характеристики деятельности группы при каждом из этих стилей перечислены в таб¬лице 1.
В результате многочисленных экспериментальных исследований, ученые пришли к выводу, что автори¬тарные лидеры эффективнее по количеству продукции ведомых, демократические же — по ее качеству и мо¬ральному состоянию ведомых. Разные стили лидерст¬ва ведут к разному психическому состоянию в груп¬пах. Члены группы с авторитарным лидером либо апатичны, либо агрессивно настроены по отношению друг к другу, так как лидер контролировал даже их межличностные отношения. Членов группы с демокра-тическим лидером объединяло чувство «мы» и значи¬тельное единство. Члены группы с попустительским лидером не обладали чувством единства, не были удов¬летворены работой, да и производительность в груп¬пе была низкой. По мнению ученых, ни один из сти¬лей в чистом виде не может быть рекомендован для повышения производительности труда и эффектив¬ности деятельности, но для обеспечения удовлетво¬ренности работой больше подходит демократический стиль.
М. Басе, Г. Дантеман, Ф. Фрай, Р. Видулич, X. Вамбах и другие,  изучая феномен лидерства, попытались пойти «от противного»: они исследовали типы ведомых при двух основных стилях лидерства, «принуждающем» и «убеж-дающем» . Их вывод: инструментально ориентированные последователи были эффективнее при убеждающем ли¬дере, а эмоционально ориентированные — при принуж¬дающем. Удовлетворенность работой в группе была выше при директивном лидере, ориентированном на взаимо¬действие. Соответственно, удовлетворенность была низ¬кой при снисходительном, эмоционально ориентирован¬ном лидере. Лидеры инструментально ориентированных ведомых имеют тенденцию к такой же ориентации. Ли¬деры в самоориентированных группах не имеют тенден¬ции к само ориентации. Члены группы, направленной на эмоциональное взаимодействие, более удовлетворены при работе с лидером, ориентированном на взаимодей¬ствие. Самоориентация ассоциируется с доминирующи¬ми, агрессивно настроенными индивидами. Ориентация на взаимодействие — с потребностями в контактах и за¬висимости. Ориентация на задачу связана с сильной лич¬ностной интеграцией. Группы работают эффективнее и имеют меньше стрессов при совместимости личностных ориентации лидера и группы. Группы с лидером, ориентированным на задачу, эффективнее тех групп, где лидер ориентирован только на взаимодействие.
Таблица 1
Основные стили лидерства
Стиль лидерства и характеристики Авторитарный Демократический Либеральный laissez-faire
Способ принятия решений детерминируется самим лидером детальное обсуждение вопроса группой, при котором лидер выпол¬няет функцию регу-лятора и корректора анархический
Активность
ведомых
и технология жестко и полностьюподчинены лидеру подчиненные обладают достаточной степенью свободы в период об¬суждения решения; пос¬ле принятия решения лидер внушает 2 или более альтернативные процедуры исполнения решения Поливариативностъ в про¬цедурном плане, отсут¬ствие возмож¬ности контро¬ля за исполне¬нием решений
Форма
исполнения
принятого
решения и
регламентация деятельности
каждого члена группы жесткий диктат в отношении формы исполнения решений и контроль вплоть до отдельного индивида члены группы в целом свободны в выборе формы исполнения решений; демократия внутри группы как способ самоорганизации ее членов полное отсутствие предписаний лидера
Критика и
санкции по
отношению
к деятельности каждого члена группы лидер обладает воз-можностью жесто-кой критики и очень строгих санкций по отношению к подчи-ненным; обратная связь запрещена степень свободы; отдельного инди-вида стремится к нулю: отношение к члену группы зави-сит не от резуль¬тата работы, а от лидера «объективное» отно¬шение к деятельности каждого члена группы в зависимости от кон-кретного результата работы полная спон-танность в реакциях лидера на деятельность своих ведо¬мых, непрогнозируемая возможность осуществления неопреде¬ленных санкций


Главное, что отличает самые современные подхо¬ды — это стремление к максимальной интеграции представлений и обобщению многочисленных накоп¬ленных наукой разрозненных фактов и отдельных ха¬рактеристик лидерства. Так, Д.Катц предложил  вари¬ант изучения лидерства с использованием всего лишь четырех основных переменных:
1) степень структурированности и ролевого де¬терминизма поведения (можно говорить об ор¬ганизационном лидерстве и более свободном, неорганизационном — например, лидерство в массовом движении и т. д.);
2) в случае организационного лидерства решаю¬щей является характеристика институтов (демо¬кратические или авторитарные);
3) важную роль играет характер первичных и вто¬ричных отношений в группе или организации;
4) существенны связи группы или организации с другими системами и подсистемами, а также по¬зиция лидера во всей этой иерархии.
Схематически модель лидерства в зависимости от иерархии изображена в таблице 2.
Таблица 2
Иерархические уровни и модели лидерства

Иерархический уровень в структурной системе Процесс лидерства Соответствующая ориентация на задачу Соответствующая социально-эмоциональная ориентация
Низший администрация в рамках существу-ющей структуры (а) техническая экспертиза,
(б) знание правил забота о равенстве подчиненных
Средний расширение, дополнение структуры (а) понимание организационных проблем,
(6) оценка возможности сделки навыки первичных и вторичных отношений в группе
Высший эшелон изменение структуры, формулирование и проведение новой политики (а) системная перспектива,
(б) оригинальность и изобретательность харизма:
(а) символическая, (б) авторитарная, (в) функциональная

Изучив различные типологии лидерства, М. Германн  выделила четыре основных образа лидера:
1} «Дудочник в пестром костюме» («настоящий герой»). Как сказочный дудочник, который выгнал крыс из одного немецкого городка, такой лидер ставит цели, определяет направление и, используя обещания, заво¬раживает последователей. На нем лежит ответствен¬ность за то, что и как происходит. Этот образ лидера предполагает изучение собственно лидера и его харак-теристики. Поняв характер лидера, можно предполо¬жить, какие цели и стратегии он изберет. Этот образ лидера привел к возникновению описанных ранее тео¬рий «героев» и «теории черт».
2) «Торговец» — он в состоянии понять, что нуж¬но людям и предложить помощь в достижении этого. Чуткость к нуждам и желаниям людей не менее важна, чем способность убедить их в своих способностях им помочь. Этому образу лидера соответствуют «транс¬действенная» теория и теория обмена.
3) «Марионетка» — при таком варианте лидерст¬ва группа задает направление и придает силы полити¬ку. Лидер является как бы доверенным лицом группы и действует от ее имени. Для того, чтобы понять ли¬дерство в подобной ситуации, надо знать цели и ожи¬дания ведомых. Такое лидерство анализируется атри¬бутивными теориями.
4) «Пожарник» — лидерство в этом случае пред¬ставляет собой ответную реакцию на происходящее. Чтобы понять природу такого лидера, необходимо изу¬чать контекст, что делают ситуационные теории.
На основе этих образов, М. Германн выделила пять основных компонентов лидерства:
а) личность лидера и особенности его выдвиже¬ния,
б) характеристики группы,
в) природа взаимоотношений в группе,
г) контекст, при котором осуществляется лидерство,
д) результат взаимодействия лидера и ведомых в конкретных ситуациях.
Тип лидерства зависит от природы и комбинации этих пяти ингредиентов. Основным недостатком существующих теорий лидерства, по М. Германн, является их фиксирование на каком-либо одном компоненте. Следовательно, необходима новая комплексная тео¬рия, учитывающая все возможные комбинации ин¬гредиентов.
Одна из любопытных попыток такого подхода — культурологическая теория А.Вилдавского . Согласно данному исследователю, лидерство — это функция по¬литического реж-има и, соответственно, политической культуры этого режима. Следовательно, тип лидерст¬ва зависит от политического режима. А.Вилдавский выделяет 9 типов режимов, из которых четыре явля¬ются основными, а остальные обладают смешанными характеристиками (см. таблицу 3).

Таблица 3
Типы политических режимов, культур и лидерства

1. Режим: авторитаризм
Культура: фатализм
Лидерство: деспотическое, неограниченное, продолжительное 2. Режим: коллективизм
Культура: иерархия
Лидерство: позиционное, ограниченное по сфере, продолжительное во времени

3. Режим: индивидуализм
Культура: рынок
Лидерство: метеорное, ограниченное и непродолжительное 4. Режим: эгалитаризм
Культура: справедливость
Лидерство: харизматическое, неограниченное, непродолжительное


Как видно, при первом, авторитарном режиме, ли¬дерство продолжительное и всеохватывающее. Когда ведомые — фаталисты, лидерство неизбежно приобре¬тает исключительный характер. При втором режиме, коллективизма, где царит иерархия, лидерство будет автократическим по характеру, но позиционным по положению: полномочия лидера определяются его ме¬стом в служебной иерархии. Третий режим, индиви¬дуализм, по определению не нуждается в лидерах, так как рынок признает только права собственности. Ин¬дивидуалисты не верят в лидеров, они верят в резуль¬таты. Поэтому, даже если лидер появится, то это бу¬дет исключительно «нужный человек в нужном месте и в нужное время» — для решения определенных краткосрочных задач. Четвертый режим, эгалитаризм, единственный из всех режимов, где может появиться лидер-харизматик.
Первый и второй режимы являются про-лидерскими, третий и четвертый — антилидерскими, причем во втором и третьем режимах спрос на лидерство пропор¬ционален поддержке лидера (во втором — на высоком уровне, в третьем — на низком). При первом режиме наблюдается несоответствие между слишком малым спросом и слишком большой поддержкой; при четвер¬том — наоборот, спрос превышает поддержку.
Последнее, на что хотелось обратить внимание — типология лидеров В.Д. Джоунса . Автор считает, что взаимодействие рынка и демократии порождает огра¬ниченное число вариантов лидерства — всего четыре:
1) лидер-«делегат» — зависит от экономических элит и подотчетен избирателям. Это проис¬ходит, когда избиратели согласны с позицией экономических элит. Делегат рассматривает экономические изменения через призму своих последователей;
2) лидер-«доверенное лицо» — подотчетен своим избирателям, но свободен от контроля со сто¬роны экономических элит. Такой лидер занима¬ется в основном экономическими изменениями, которые не обязательно являются требования¬ми избирателей, но в принципе отвечают их интересам;
3) лидер-«лакей» — контролируется исключитель¬но экономическими элитами и неподотчетен из¬бирателям. Практически, исключительно обслу-живает интересы экономических элит;
4) лидер-«предприниматель» —независим от эконо¬мических элит, неподотчетен избирателям. Прак¬тически независим, работает только на самого себя.
Так выглядят основные современные представления о феномене лидерства, а в целом, так предстает перед читателем обобщенный анализ лидерства как специфи¬ческого феномена, возникающего при взаимодействии лидера и ведомых, на стыке двух проблем: политической психологии отдельной личности (лидера) и политической психологии групп, малых и больших.

NB
1. Феномен лидерства представляет собой особую про¬блему в политической психологии. Феномен лидер¬ства — это «человеческое измерение» важнейшей проблемы всей политической науки и практики — проблемы власти. С одной стороны, власть в полити¬ко-психологическом измерении — это способность властвующих («верхов») заставить себе подчинять¬ся, то есть некоторая потенция лидера, политическо¬го института или режима. С другой стороны, власть в том же самом политико-психологическом измере¬нии — это готовность «низов» подчиняться «верхам». Так возникают две стороны одной медали феномена лидерства: способность «верхов» и готовность «ни¬зов». И каков «удельный вес» каждого из этих ком¬понентов, зависит от многих обстоятельств, а точнее, от каждого конкретного случая. Изучение феноме¬на лидерства позволяет рассматривать названные компоненты в единстве и взаимовлиянии.
2. Среди ранних теорий политического лидерства осо¬бое место занимают теории «героев» и «теории черт». Это, прежде всего, коллекционирование тех или иных качеств, свойственных эффективному лидеру, выяв¬ленных на примере изучения конкретных политиков. Напротив, теории среды фокусируются на роли соци¬ального и др. окружения в эффективном лидерстве. Личностно-ситуационные теории пытаются совмес¬тить качества лидера с конкретными особенностями окружения. Теории взаимодействия-ожидания опира¬ются на настроения лидера и ведомых, возникающие при их совместной деятельности. «Гуманистические» теории апеллируют к внутренним потребностям ли-дера и ведомых. Теории обмена трактуют лидерство как рыночные отношения, в которых каждая сторона преследует свою выгоду. Мотивационные теории опи¬раются на исследования побудительных сил, опреде¬ляющих поведение лидера и ведомых.
3. Основная цель изучения лидерства — выделение обобщенных типов лидеров и построение приклад¬ных типологий лидерства. Образцом создания общих типологий до сих пор является подход М. Вебера, вы-делившего три основных типа лидерства: традицион¬ное, бюрократическое и харизматическое.
4. Политико-психологические типологии лидерства от¬личаются значительным разнообразием. Психопато¬логическая типология Г. Лассуэлла разделяет лидеров на «агитаторов», «администраторов» и «теоретиков». Типология политических типов Д.Рисмана — на «безразличных», «морализаторов» и «внутренних наблю¬дателей». Теория «макиавеллистской личности» с помощью М-шкалы позволяет подсчитать так назы¬ваемые «Мак-коэффициенты» и разделить лидеров по их величине. Типология президентов Дж.Д, Барбера делит всех президентов США на четыре типа по шкалам «активности-пассивности» и «позитивности-негативности». Типология Д.М. Бернса разделяет «трансформационное» и «трансдейственное» лидер¬ство. Отечественные типологии в основном базиру¬ются на внешних наблюдениях за руководителями современной России, а также на ряде эмпирических исследований (например, с помощью теста Люшера).
5. Современные подходы к проблеме лидерства отлича¬ются интегративностью, стремлением к обобщениям и попытками учесть все множество компонентов лидер¬ства, включая особенности лидера, характеристики ведомых, а также стили и условия их взаимодействия. Наиболее убедительными являются обобщенные кон¬струкции М. Германн и В.Д. Джоунса. М. Германн выделила четыре типа лидеров («дудочник в пестром костюме», «торговец», «марионетка», «пожарник»), су¬мела уложить в эту типологию практически все пред-шествующие теории лидерства. В.Д. Джоунс, выделив четыре своих типа («делегат», «доверенное лицо», «ла¬кей», «предпршгиматель») сумел объяснить с их помо¬щью взаимоотношения не только лидеров и ведомых, но и влиятельных элитных «групп интересов», испол¬няющих роль «теневых политиков».

Для семинаров и рефератов:
1. Милованов Ю.Е. Лидер и вождь: опыт типологии. — Ростов-н/Д., 1992.
2. Политология: Энциклопедический словарь. — М., 1993.
3. Christie R., Gets F. Studies in Machiaveliianism. — N.Y.—L., 1970
4. Davies A.F. Skills, outlooks and passions: a psychoan¬alytic contribution to the study of politics. — Cam¬bridge, 1980.
5. Handbook of political psychology, — San Francisco, 1973.
6. Leadership and politics: new perspectives in political science. — Lawrence, 1989.
7. Political psychology: contemporary problems and is¬sues. — San Francisco, 1986.
8. Stogdill R. Handbook of leadership: a survey of theory and research. — N, Y., 1974.

 

Глава 6
ПСИХОЛОГИЯ МАЛЫХ ГРУПП В ПОЛИТИКЕ

Группа как субъект политики. Группы номинальные и реальные. Группы «большие» и «малые». Особенности малых групп в политике.
Типы и типологии малых групп в зависимости от 1) на¬правленности основных действий группы; 2) степени груп¬повой сплоченности (гомогенности) группы; 3) степени проницаемости группы; 4) своих собственных целей; 5) осо-бенностей группового сознания; 6) структуры; 7) формы связи членов группы; 8) значимости членства в группе для ее участников; 9) продолжительности существования груп¬пы; 10) устоявшегося в группе способа принятия решений; 11) общей эффективности групповой деятельности.
Этапы формирования малых групп в политике, их ос¬новные характеристики на разных уровнях и стадиях раз¬вития: 1) «номинальная группа», 2) «ассоциативная группа», 3) «кооперативная группа», 4) «корпоративная группа», 5) коллектив.
Внутренние механизмы становления политической группы: 1) знакомство, 2) появление первичных микрогрупп, 3) консолидация группы.
Лидер и группа. Основные критерии формирования ма¬лых групп в политике: принципы компетентности, единст¬ва взглядов, личной преданности лидеру и др.
Группы — «команды» лидера. Основные варианты «ко¬манд» в истории. Закон «трех команд» лидера: статика и динамика. «Парадокс лидера» и его варианты.

При всем бесспорном значении личности полити¬ческого лидера и его психологии, современная политика, особенно в стабильных обществах, осуществляется группами людей. Отдельные исключения в виде харизматических лидеров-одиночек все больше уходят в прошлое. По мере развития и стабилизации любое общество бюрократизируется. И тогда на место харизматиков приходят бюрократы. Свежий пример — но¬вейшая история России. Период ее возникновения, связанный с революционными преобразованиями в виде разрушения СССР и становления новой полити-ческой системы неразрывно связан с именем Б. Ельци¬на как яркого примера лидера харизматического типа. Вспомним, как оценивал его Р. Никсон: «Ельцин может многое внушить людям, у него животный магнетизм, и он достаточно безжалостен, чтобы претворить все это в жизнь... Он может стать, пожелай он того, лиде¬ром насильственной революции» .
Однако прошло определенное время, изменилась эпоха, поблекла харизма — соответственно, потребо¬вался лидер принципиально иного типа. Появился В. Путин. Соответственно, уменьшилась роль отдель¬но взятого политического лидера и, напротив, возрос¬ло влияние различных групп в российской политике. Именно группа как субъект совместной политической деятельности некой совокупности людей способна как эффективно обеспечить функционирование отдельно¬го лидера, так и, в определенных случаях, заменить его. Примеров такого рода в современной истории много. Все они демонстрируют роль групп как особых субъ¬ектов политики.
В свое время еще Т. Гоббс в «Левиафане» дал пер¬вое четкое определение группы как «...известного чис¬ла людей, объединенных общим интересом или общим Делом» и выделил группы упорядоченные и неупоря¬доченные, политические и частные и др.  Согласно общепринятому ныне, также почти классическому пониманию, в общем виде социальная «группа — это относительно устойчивое число лиц (не меньше трех), связанных системой отношений, которые регулируют¬ся институтами, обладают определенными общими ценностями и отделены от других общностей опреде¬ленным принципом обособления» . В рамках полити¬ческой психологии группу можно определить как общ¬ность людей, взаимодействующих ради достижения осознанных целей и интересов. Объективно эта общ¬ность выступает как субъект политического действия, а субъективно существует как некоторая отдельная от других общностей целостность.
Существует значительное количество разнооб¬разных классификаций и типологий политических групп. В рамках политической психологии большин-ство этих классификаций и типологий сводятся к де¬сяти основным параметрам, по которым различают¬ся и, соответственно, типологизируются эти группы, Самое общее разделение — на «номинальные» («вир¬туальные») и «реальные» группы. Номинальные, они же условные группы, выделяются либо в рамках обобщенного политического анализа, либо ради пропаган¬дистских целей. И тогда, скажем, появляются такие «группы» как «новая историческая общность — со¬ветский народ». Или же такая виртуально-пропаган¬дистская «группа», как «все прогрессивное человече¬ство». Понятно, что речь идет о сугубо условных, образных, реально не ощущаемых группах. В отличие от них, реальные группы поддаются конкретному учету, как и их политическое влияние. Группы «чле¬нов политбюро», «сенаторов США», «бастующих угольщиков Кузбасса» несопоставимы между собой, однако их роднит главное — это реально действую¬щие в политике группы.
В рамках данного раздела мы будем рассматривать исключительно реальные группы. Они подразделяют¬ся по прежде всего по количественному параметру.
Группы в политике прежде всего делятся по раз¬меру, на «малые» и «большие». Под «малыми» обычно подразумеваются группы численностью от 2—3 («диа¬да», «триада») до нескольких десятков, реже — сотен человек. Основным операциональным критерием оп¬ределения группы как «малой» является возможность регулярных контактов между всеми членами группы или, по крайней мере, каждого члена группы со всеми или, на худой конец, с большинством остальных членов группы. В обязательном порядке условие реальной, непосредственной и регулярной контактности распространяется на лидера. Для него малая группа — это «группа прямого рукопожатия».
В отличие от «малых», в «большие» группы входят сотни, тысячи, а иногда и миллионы членов. Это, прежде всего, большие социальные группы и слои населения, политические партии и движения, межпартийные общественные образования. Весь дальнейший раз¬говор в рамках данной главы будет посвящен прежде всего малым группам. Психология больших групп в политике — следующая тема.

ТИПЫ И ТИПОЛОГИИ МАЛЫХ ГРУПП В ПОЛИТИКЕ
Среди наиболее общих критериев различения политических групп необходимо начать с разделения по направленности основных действий группы. По этому критерию, группы делятся на экстравертированные и интравертироваяные. Соответственно, дея¬тельность экстравертированных групп направлена во вне — на захват власти, например. Соответственно, деятельность групп интравертированных направлена прежде всего во внутрь группы — на совершенствова¬ние партийной дисциплины и т. п.
Среди прочих разделений по направленности дей¬ствий преобладают откровенно оценочные, то есть, субъективные. Так, группы делятся на про-социальные и антисоциальные, демократические и антидемократи¬ческие и т. д. Мы оставляем рассмотрение таких типо¬логий за рамками научного политико-психологическо¬го анализа — это предмет идеологии и пропаганды.
Группы делятся по степени групповой сплоченно¬сти на гомогенные и гетерогенные. Сплоченность обыч¬но определяется степенью единства, уровнем общности трех базовых параметров. Это общность интересов, общность целей и единство действия. Понятно, что чем выше общность интересов и целей, тем отчетливее единство действий. Как правило, высокие уровни груп¬повой сплоченности в политике чаще распространены ь тоталитарных обществах, а также характеризуют группы, либо стремящиеся к власти, борющиеся за нее, либо озабоченные проблемой удержания власти. На¬против, в развитых демократических обществах с доми¬нированием электоральных процедур обычно отрабо¬таны такие системы сдержек и противовесов, которые препятствуют возникновению слишком сплоченных и гомогенных групп. Избираемые электоратом многопар-ииные парламенты, устоявшиеся антимонопольные механизмы политического контроля и сама по себе психологическая атмосфера постоянной конкуренции интересов в демократических обществах препятствуют появлению и устойчивому функционированию таких  групп как субъектов длительного политического дейст¬вия. Хотя, разумеется, возможны и сбои в действии таких механизмов. XX век показал: диктатуры Франко в Испании, Салазара в Португалии, «черных полковни¬ков» в Греции, как и ряд других событий, стали приме¬рами появления, развития и прихода к власти весьма сплоченных и гомогенных групп вроде бы в достаточ¬но демократических странах.
Наиболее буквальное определение сущности гомо¬генных сплоченных групп в политике пошло из испа¬но-говорящих стран. Термин «хунта» в сочетании с определениями правительственная, военная, правя¬щая и т. п. буквально и означает «объединение», вы¬полняющее функции временного правительства по¬сле военных переворотов и включает руководство вооруженных сил. Близким к этому является введен¬ный Г. Диксом термин «клика»: неформальное объединение государственных и/или политических деяте¬лей, ставящих целью захват власти или установление фактического контроля над ней путем использования нелегальных (тайная власть) и/или криминальных средств.
Исторически «клики» сложились в рамках мо¬нархий с нечеткими правилами престолонаследия. Претенденты создавали свои клики, борьба между которыми носила ожесточенный характер. Интри¬ги, сговоры, заговоры, политические убийства были обычными инструментами борьбы за власть. До сих пор клики — атрибут тоталитарных и авторитарных режимов. Выделяются два типа клик. Первый тип — клика партнерского типа, союз равных по возможно¬стям персон с чисто номинальным лидером. Захваты¬вая власть, такая клика превращается в правящую олигархию, и в ней начинаются конфликты и раско¬лы. Второй тип — клика вассального типа, с явным лидером-вождем, с которым остальные члены связа¬ны определенными обязательствами. Если ее лидер тяготеет к автаркии, то после прихода к власти он трансформирует клику в клиентеллу. Это особый, apхаичный, хотя живучий тип аморфной неформальной патронажно-клиентской группы. Обычно состоит из двух-трех человек: «патрон» и «клиенты», каждый из которых является «патроном» для нижележащей клиентеллы. За счет такой иерархической организации границы групп перекрываются и возникает тотально взаимозависимое, обычно коррумпированное пространство власти. Такие группы типичны для полу-патриархальных и полуфеодальных обществ, а также для вновь возникающих государственных структур в результате краха предыдущих. Современный при-мер — развитие таких групп-клик в первые годы ста¬новления новой России.
В предшествующие годы социалистического тота¬литаризма бытовал термин «коллектив» — обычно, с эпитетом руководящий. Считалось, что коллектив — это высший уровень развития группы, отличающийся максимальным единством взглядов, интересов и спо¬собов действия, причем обязательно имеющий просоциальную направленность (в отличие от хунты или клики, которые практически ничем не уступали по единству, но действовали в антиобщественных, то есть собственных интересах). Высшим уровнем коллекти¬ва в нашей стране еще недавно, естественно, считалось политбюро ЦК КПСС. Однако уже тогда объективные исследователи видели, что полная групповая сплочен¬ность недостижима даже в таких, тоталитарных по строению, группах.
Классическое исследование уровня сплоченности такой группы, как политбюро ЦК КПСС — в ту пору ВКП (б) — провел американский политолог Н. Лейтес . Используя метод контент-анализа, он проанализировал речи и выступления членов высшего советского руко¬водства по случаю 70-летия И.В. Сталина, опубликован¬ные в журнале «Коммунист» в конце 1949 г. Анализ позволил усомниться в бытовавшем прежде мнении относительно абсолютного единства главного советско¬го руководящего коллектива: Н. Лейтес выявил как минимум три группировки внутри политбюро. Это по¬зволило американскому руководству более эффектив¬но строить взаимоотношения с советскими лидерами в ходе последовавшей болезни И.В. Сталина, а затем по¬сле его смерти.
Н. Лейтес подсчитал соотношение двух основных образов, с которыми каждый из советских лидеров идентифицировал И.В. Сталина. С одной стороны, это был классический «большевистский имидж», то есть пределение Сталина как продолжателя дела Ленина, верного ленинца», его ученика и последователя (под¬разумевается, что Сталин как бы «ниже» Ленина»).
С другой стороны, присутствовал не менее устоявший¬ся «народный имидж», который определял И.В. Стали¬на как самодостаточную фигуру, «гения всех времен», «великого вождя всех народов», стоящего как мини¬мум наравне с В.И. Лениным. «Сталин — это Ленин сегодня!» — в этом лозунге выражалась квинтэссенция данного имиджа. По средней частоте употребления словесных формул, выражавших каждую из этих двух позиций, политбюро разделилось на три группировки.

Советские руководители «Большевистский имидж» «Народный» имидж
Группа «соратников»
(Молотов, Маленков, Берия) 22 3
Группа «зависимых»
(Булганин, Каганович, Косыгин, Хрущев) 1 19
Группа «хитрецов»
(Андреев, Ворошилов, Микоян, Шверник) 9 15

Группа «соратников» включала относительно са¬мостоятельных персонажей, не нуждавшихся в посто¬янном подхалимаже. Они вполне могли позволить себе жестко следовать партийной иерархии и публично ставить И.В. Сталина «ниже» В.И. Ленина. Это были наиболее опытные члены политбюро, связанные со Сталиным долгими и вполне устойчивыми взаимоот¬ношениями. Собственно говоря, они и стали ключевы¬ми фигурами в советском руководстве сразу после кончины Сталина.
В отличие от них, в группе «зависимых» наблюда¬лась прямо противоположная картина. Попавшие в нее персонажи были вынуждены безудержно славосло¬вить в адрес И.В. Сталина, подчеркивая его величие и самодостаточность. Это было младшее поколение совет¬ских руководителей, которым требовалось «отрабаты¬вать» свое место в иерархии власти. Обратим внима¬ние на то, что делали они это вполне умело. Оказавшись после смерти И.В. Сталина поначалу на вторых ролях, они (особенно Н.С. Хрущев и А.Н. Косыгин) сумели затем оттеснить от руководства «старую гвардию» (Л.П. Берия был арестован и казнен, В.А. Маленков со¬слан в Казахстан, В.М. Молотов снят с ведущих постов, потом обвинен в заговоре и отправлен на пенсию) и занять ее место.
Наконец, третья группа, «хитрецов», пыталась ла¬вировать, соблюдая некий баланс между двумя имиджа¬ми Сталина. Судьба А.И. Микояна, наиболее типичного представителя этой группы, показывает, что фразы пуб¬личных выступлений (которые в те годы писались ав¬торами самостоятельно, без спичрайтеров) отражают личностные политические склонности политиков. Пока¬зателен целый ряд анекдотов и крылатых выражений (самое мягкое — «слуга всех господ») про политическую биографию А. Микояна — типа «от Ильича (Ленина) до Ильича (Брежнева) без инфаркта и паралича».
Таким образом, специальные тонкие политико-пси¬хологические методы позволяют обнаружить диффе¬ренциацию внутри даже самых закрытых и гомоген¬ных групп.
Близким к данному критерию различения групп является и критерий проницаемости группы. По сте¬пени проницаемости для новых членов, группы делят¬ся на проницаемые («открытые»), полупроницаемые и непроницаемые («закрытые»). Операционально, все определяется легкостью вступления (приема) в такую группу. На собрание того или иного политического кружка в большинстве случаев может прийти любой человек — как и уйти с него. Практически, это полно¬стью проницаемая группа. К группам такого типа от-носятся прежде всего различные общественно-поли¬тические движения: сегодня вступил в него, завтра вышел, и никто этого, практически, не заметил. При¬знак проницаемости — отсутствие в такой группе ин¬дивидуального учета своих членов.
Вступить в ту или иную партию уже сложнее — требуется заявление, рекомендации, кандидатский стаж и т. п. Разумеется, в разных партиях и странах все обстоит по разному. Еще не так давно в Италии, например, в автобусах висели специальные «коммунистиче¬ские автоматы»: опустил в щелочку деньги, вступитель¬ный взнос — из другой щелочки выскочил партбилет. Однако здесь уже нельзя говорить о полной проницаемости, это — полупроницаемая группа, накладываю¬щая минимальные условия по вступлению в нее, и еще меньшие - по выходу.
Наконец, существуют группы непроницаемые (хотя, разумеется, абсолютно непроницаемых групп не бывает — все они рано или поздно, быстро или медлен¬но, но обновляются). Примерами непроницаемых групп в политике являются группы заговорщиков, правящие династии или правительственные хунты, руководящие органы тоталитарных политических организаций. По¬пасть в члены политбюро ЦК КПСС или в члены ру¬ководства гитлеровской Германии было практически невозможно. Но, пожалуй, абсолютный рекорд непроницаемости был поставлен кампучийскими ком-мунистами — первые несколько лет после захвата ими власти страна не знала ни одного имени члена по¬литбюро — все приказы и распоряжения подписыва-лись словом: «Организация». Лишь через четыре года стали известны имена Пол Пота и Йенг Сари.
По своим собственным целям группы в политике делятся на инструментальные и экспрессивные, а так¬же на функциональные и дисфункциональные. Инстру¬ментальные по целям группы ориентированы на дос¬тижение реальных политических целей — овладение властью, реализация определенных программ, осуще¬ствление общественных и государственных преобра¬зований. Экспрессивные по целям группы ориентиро¬ваны на формирование благоприятного внутреннего психологического климата, на создание комфортной атмосферы для своего существования в политике. Примерами таких групп часто служат небольшие оп¬позиционные группировки, члены которых не ставят реальных целей овладения властью, однако получают удовлетворения от периодического выражения своих политических взглядов в тех или иных формах.
Функциональными группами в политике являют¬ся такие группы, которые подразумевают осуществле¬ние неких целевых социально-политических функций. Напротив, дисфункционалъными считаются группы, ориентированные на нарушение каких-то функций, их отмену или редукцию. В обобщенном виде, функцио¬нальными считаются группы, ориентированные на внедрение чего-то нового (например, различного рода движения за равные гражданские права — женщин и мужчин, национальных меньшинств и т. п.). Соответст¬венно, дис функциональными считаются группы, ори¬ентированные на ликвидацию чего-то устоявшегося в социально-политическом устройстве (группы револю¬ционеров или просто оппозиционеров, выступающие за полную или частичную отмену существующих в ста¬бильном обществе порядков).
Различаясь по особенностям группового сознания своих членов, группы делятся на « группы -«мы» и «группы-«они». Как уже говорилось, впервые это разделение было введено Б.Ф. Поршневым, обратившим внимание на специфические групповые искажения, возникаю¬щие в сознании групп, действующих в политической сфере. Для начала, исследуя политическую праисто¬рию человечества, Б.Ф. Поршнев пришел к парадок¬сальному на первый взгляд заключению: в истории человечества не было людоедства. Разумеется, в пси¬хологическом смысле: дело в том, что тех, кого съеда¬ли, просто не считали полноценными людьми. Враги, противники всегда считались неполноценными, нена¬стоящими, недостойными — в целом, «нелюдями». Вна-чале это относилось к физическим противникам, затем перешло и на противников политических.
Согласно Б.Ф. Поршневу, важнейшим компонен¬том существования любой, а особенно политической группы является ее сознание и самосознание. Нет политического сознания и, особенно, самосознания — нет политической группы. Причем это самосознание может проявляться в разных, в том числе и в досозна-тельных, нерациональных формах — в виде групповых верований, эмоций, общих чувств и переживаний. В чем бы оно не выражалось, групповое самосознание является важнейшим компонентом групповой полити¬ческой самоидентификации. «Мы», члены нашей груп¬пы — это те и именно те, кто разделяет общие с наши¬ми переживания, чувства, эмоции, верования или, тем более, политические программы и концепции. Выде¬ление же, идентификация себя и «своих» происходят в противопоставлении с другими группами, с «чужи¬ми», с некими «они». «Они» — это те, у кого иные ве¬рования, эмоции, программы или лозунги. У кого иные тотемы или знамена. Такое выделение группы-«мы» сопровождается идеализацией и атрибуцией, наделе¬нием своей группы самыми лучшими, социально при¬емлемыми и желательными чертами и, напротив, от¬каз в таких чертах группам-оппонентам. Группа-«они», напротив, наделяется самыми отвратительными харак-геристиками, ей приписываются самые ужасные качества: это «они», нелюди, людей пожирают — в отличие от «нас», борцов за прогрессивное будущее всего человечества.
Внешними средствами подобной политико-психологической самоидентификации на ранних стадиях истории были элементарные символы — тотемы. Затем, усложняясь, человечество дошло до политических сим¬волов, знамен, гербов, гимнов, конституций, программ и идеологических манифестов. Однако их психологиче¬ская роль осталась прежней — возбуждать и стимули-ровать «мы»-сознание, необходимое для отделения себя от других («они») через противопоставление им. В этом смысле история, развиваясь, не принесла принципи¬альной разницы.
Группы подразделяются по структуре на формаль¬ные и неформальные. В формальных группах жестко извне задан статус всех ее членов и, соответственно, статусные различия. Права и обязанности членов та¬кой группы жестко формализованы и выражены в явной (устав, закон) или неявной (традиции, обычаи) форме. Классический пример формальных групп в современной политике — армия с ее жесткой иерар¬хией отношений между командирами и подчиненны¬ми. Главное в формальной группе — ее функциональ¬ная, инструментальная, целевая направленность, в которой чисто человеческий фактор отходит на задний план,
В неформальных группах статус членов и харак¬тер взаимоотношений между ними заданы чисто лич¬ными качествами и достоинствами друг друга, При отсутствии внешней регламентации отношений, осно¬ву общности такой группы составляют дружественные отношения, взаимные симпатии, общность мнений, взглядов, оценок, политических предпочтений. В отли¬чие от формальной группы, членство в неформальной менее обязательно для ее членов — это своего рода «группы встреч», близкие к кружкам и клубам по ин¬тересам (в том числе, и к политическим клубам). Здесь доминируют собственно человеческие, дружеские от¬ношения взаимной симпатии. Инструментальные, функциональные цели в таких группах обычно отхо¬дят на задний план.
По форме связи участников, группы подразделя¬ются на первичные и опосредованные. Пример такого рода —любая партийная структура, включающая «пер-вички» (первичные партгруппы) и формирующиеся на основе таких «первичек» сложные общности (регио¬нальные, межрегиональные и т. д. партгруппы). Для первичных групп характерна связь «лицом к лицу», что обеспечивает возможность постоянных непосредствен¬ных личных контактов. Для опосредованных групп каналами общения являются сложные коммуникаци¬онные связи — в основном, средства массовой инфор¬мации.
По значимости для участников, группы делятся на группы присутствия, а также референтные и негатив¬но референтные группы. Группа присутствия, как сле¬дует из самого названия, это та конкретная группа, членом которой состоит человек. Однако, являясь чле¬ном какой-либо группы присутствия, человек не всегда этим полностью удовлетворен — в своих мечтах он может видеть себя членом иной группы. Она может существовать в реальности, но быть недоступной для человека — многие, например, мечтают принадлежать к политической элите, но не всем это удается. Бывают ситуации, когда такой группы просто нет в реальности, а человек создает ее в своем воображении, играя в принадлежность к некому «тайному обществу». Референт¬ная группа — это группа, по законам которой хочет жить человек, даже не принадлежа к ней. Это психологически привлекательная, желательная для человека группа, нормам и стандартам которой он хочет соответ¬ствовать. Для многих молодых людей, начинающих по¬литическую деятельность в первичной партгруппе, на-пример, часто характерно стремление выглядеть и вести себя в соответствии со стандартами, принятыми в «большой политике» — разумеется, так, как они ее понимают. Соответственно, негативно референтная группа — это такая реально или виртуально существующая группа, по законам и нормам которой не хочет жить человек.
По продолжительности существования группы делятся на краткосрочные и долгосрочные. Кратко¬срочные группы обычно возникают для достижения некоего отдельного конкретного результата — напри¬мер, это может быть предвыборный штаб или команда сторонников кандидата в депутаты парламента в ходе конкретной избирательной кампании. После достиже¬ния и, особенно, после недостижения данной цели лодобные группы обычно распадаются или перефор¬мируются. Соответственно, долгосрочные группы ориентированы на долгосрочные цели, требующие длительного времени. В соответствии со временем су¬ществования, в основе таких групп лежат разные цели и интересы участников.
По способу принятия решений различают авторитарные, демократические и охлократические группы. В предыдущей главе уже говорилось, что существу¬ют три основных способа принятия решения лидером и, соответственно, три основных способа навязывания этого решения ведомым. Рассмотрим ситуацию со сто¬роны ведомых — значит, существуют и разные типы групп, различающиеся именно по тому, как принимают¬ся в них решения. В авторитарной группе (простейший пример — единоначалие в армейском подразделении) группа практически никак не участвует в принятии ре¬шения. Ее задача состоит в том, чтобы исполнять реше¬ние лидера. В демократической группе ее члены достаточно активно участвуют в обсуждении вариантов решения, в их выработке. Однако ход обсуждения и, со¬ответственно, направление поиска решения подсказы¬вает лидер, как бы режиссируя ход группового обсуж¬дения. Наконец, в охлократической группе решение принимают все и, одновременно, никто. Каждый сво¬боден в принятии решения, вот почему целостного, группового, сколько-нибудь единого решения обычно так и не возникает. В подобных случаях принято гово¬рить о попустительской (или, иногда, о гипер-либераль¬ной) позиции лидера, основанной на известном прин¬ципе: «Делайте что хотите, только оставьте меня в покое!».
По эффективности групповой деятельности раз¬личаются группы, ориентированные на:
1) достижение групповой цели;
2) поддержание групповой жизнеспособности;
3) достижение удовлетворенности участников;
4) достижения личностных изменений в членах группы под влиянием группы и пребывания в ней.
Несколько обобщая, названные пункты можно све¬сти к двум основным: различаются группы экстра- и интравертированные. Понятно: для первых основными являются внешние действия, и основная активность таких групп направлена именно вовне. Соответствен¬но, для вторых основными являются внутренние дей¬ствия, и их основная активность сосредоточена внут¬ри. Поскольку в политике абсолютное большинство устремлений ее субъектов направлено на овладение и удержание власти или, по крайней мере, на влияние на власть, то большинство представлено экстравертированными, «экспансионистскими» группами. Однако нельзя забывать, что в разные периоды своего развития каждая группа может оказаться перед необходимо¬стью консолидации внутренних рядов, реорганизации и т. п., что сразу переведет ее в разряд интравертиро-ванных групп.
С рациональной точки зрения, группа в политике, ориентированная на достижение конкретной цели (ов¬ладение властью или оказание заметного влияния на нее в виде лоббирование некоего законопроекта, про¬ведение своих кандидатов на требуемые посты, захват власти, наконец) выглядит значительно более эффек¬тивной, чем все остальные, Однако политика далеко не всегда носит рациональный характер — весьма значи¬тельную роль в ней до сих пор играют иррациональ¬ные компоненты.
Соответственно, даже не имея возможности дос¬тижения конкретной цели, даже не формулируя ее перед собой, группа может существовать в политике в расчете на будущее. В этом случае, ее эффективность будет определяться не внешними достижениями, а внутренней способностью к поддержанию собствен¬ной групповой жизнеспособности. Целый ряд мелких коммунистических партий, например, на территории бывшего СССР, ныне находятся в таком состоянии, и считают его достаточно эффективным.
Не имея четких рациональных целей, но даже и не задумываясь специально о поддержании групповой жизнеспособности, в политике существуют и просто группы единомышленников — людей, которым прият¬но встречаться вместе. Такого рода группы-«кружки», политические «группы встреч» обладают особой, эмо¬циональной эффективностью для своих членов. Они дают им возможность «выговориться», почувствовать свою значимость и причастность к «большой полити¬ке». Такого рода группами часто выступают разного рода политические или околополитические «клубы» — формализованные в виде дореволюционного Дворян¬ского собрания, или неформализованные в виде совре¬менных ветеранских посиделок на скамейках в скверике, во дворе дома.
Наконец, эффективность существования группы в политике может определяться таким сугубо эмоциоально-воспитательным моментом, как личностный рост членов группы. Разного рода первичные организации детских или молодежных движений при политических партиях, безусловно, не имеют никаких четких рациональных целей в политике. Однако они воспитывают своих членов в определенных направлениях, го¬товя массовую базу для будущей политики.
Завершая разговор о типах и типологиях различе¬ния групп в политике, нельзя не упомянуть о попыт¬ках создания собственно психологических типологий групп в политике, в которых за основу брались преж¬де всего психологические качества и характеристики людей, входящих в эти группы.
Одну из наиболее ярких таких попыток предпри¬нял в свое время Т. Адорно , исследуя психологию вначале малых, затем больших групп, а затем и всего фашистского общества Германии времен правления А. Гитлера. Итогом стало выявление психологическо¬го качества, которое как раз с той поры и получило название «авторитарность», и которое было общим вначале для совсем малой группы людей — создате¬лей НСДАП, а затем распространилось вширь и глубь общества. Так возникло понятие «авторитарная лич¬ность», ставшее затем названием базового труда Т. Адорно.
В политико-психологическом плане суть автори¬тарности проста: это стремление подчинять кого-то себе при постоянной готовности, в свою очередь, под¬чиниться кому-то более сильному. Люди, которым свойственно данное качество, неизбежно сплачива¬ются в группы, выдвигая своего фюрера. Политико-психологический феномен гитлеровской Германии стал уникальным исключительно потому, что принцип фюрерства там был возведен в принцип государствен¬ности. Там каждый был фюрером, только кто-то фю¬рером страны, а кто-то — своего домика. В наиболее концентрированной форме принцип фюрерства был отражен в званиях членов СС.
Однако проявления авторитарности имеют свои разновидности. Соответственно, в эффективной малой авторитарной группе его носители как бы взаимодополняют друг друга. Собственно Фюрером становится один. Остальные поддерживают его, отражая разные аспекты авторитарности. Среди выделенных Т. Адорно подтипов были сравнительно массовые — скажем,| «отец семейства, недовольный миром, где все захвати¬ли инородцы». Первичные организации гитлеровской партии на этапе подготовки и захвата власти перепол¬няли «мятежные психопаты».
С помощью таких «мятежных психопатов» (еще одна разновидность авторитарной личности) Фюрер пришел к власти (знаменитый «мюнхенский путч»). Это тип хулигана, подонка, «бандита без причины», стремя¬щегося к грязным поступкам, бесчинствующего откры¬то, бессмысленно и жестоко. Этот тип всегда там, где нужно «бить и спасать». На нем держатся все погро¬мы и путчи. Это тип откровенно дезорганизованный, разболтанный, неспособный к постоянной работе и ус¬тойчивым взаимоотношениям. Им движет слепой про-тест против любых «признанных» авторитетов и, одно¬временно, готовность идти за «сильным человеком», поддаваясь любой, самой оголтелой пропаганде. Он не знает, чего он хочет. Грубость и физическая сила — то, чему он поклоняется. Подчас, это садист, но садист животно-трусливый. Такие люди презирают себя и са¬моутверждаются в насилии и жестокости. Это и были гитлеровские штурмовики. Однако, сделав свое дело, они обычно становятся ненужными. В Германии боль¬шую их часть истребили в знаменитую «Ночь длинных ножей».
Изменение ситуации потребовал смены психоло¬гического состава групп. Стали нужны носители дру¬гих разновидностей авторитарности. Среди них были и редкие, причем вполне узнаваемые. Так, за типом «Функционера-манипулятора» просвечивал Г. Гимм¬лер. Т. Адорно описывал его как человека, вполне свободного от идеологических догм, но во всем интере¬сующегося конкретным устройством, начиная с детст¬ва: часов, лягушек, концлагерей. Он разбирал на части готовые устройства, демонтировал их и создавал новые модели. В основе его действий всегда лежали трез¬вость, практицизм и особая «пустота чувств». Единст¬венным принципом для него была Организация, Метод, Порядок. Собственно, он и привел Германию к тому самому «идеальному» гитлеровскому порядку — с гестапо, СС, концлагерями. В их создании проявлялась непреклонная последовательность. Отдельные люди стали выступать не более чем средством, вещью. Это тип холодного игрока. Существенная деталь: с неугодными сам расправляться не любил, предпочитал всеобщие методы — типа газовых камер.
Ограничимся еще только одним примером психологического типа, узнаваемо входившего в базовую малую группу гитлеровского руководства. Это так называемый «чудак» или «причудливый тип». Творец совершенно невероятных идеологически-пропаганди¬стских конструкций, граничащих с откровенно бредовыми системами. От теорий «космического льда», мифов о Нибелунгах, до евреев, пьющих кровь мла¬денцев. Тип, искренне верующий, и потому обладаю¬щий даром пропагандистского убеждения. Готовый пойти на смерть, на самоубийство ради веры в своего кумира. Одновременно, страдающий манией пресле¬дования, обожающий конспирацию, но выискиваю-щий заговоры и готовый их решительно подавлять. Кто это? Геббельс, Розенберг или просто обобщенный тип — непременный участник авторитарной полити¬ческой группы почти в любой стране, в разные исто-рические периоды?
Одна из последних оригинальных попыток созда¬ния собственно психологических типологий групп в политике была предпринята в конце 70-х гг. в рамках так называемой «соционики» (науки, претендующей на комплексный охват всех социальных явлений) то¬гда еще советскими исследователями — в частности, А. Аугустинавичюте. В 80-е гг. эти попытки продолжи¬ли украинские ученые А. Букалов и В. Гуленко, выдви¬нувшие оригинальную гипотезу «смены квадр» в ис¬тории.
Согласно этим воззрениям, существуют 16 психо¬логических типов, которыми исчерпываются все воз¬можные разновидности людей и описываются их воз¬можности. 16 типов разбиваются на четыре четверки — «квадры». Каждая из них — своего рода «психологи¬ческая семья», в которой каждому из четырех отводит¬ся свое место, и все со всеми находятся в теплых, дру-желюбных отношениях. В каждой «квадре» — своя особая атмосфера, свой стиль общения, свой дух. «Квадра» — психологическое убежище от невзгод со-циума, способное утешить, дать смысл и цель жизни, обогреть и доказать, что ты ценен, нужен и не одинок. «Квадра» — это особая группа, формирующаяся на принципах чисто психологической взаимной дополни¬тельности ее членов.
Согласно этой точки зрения, политика есть преж¬де всего отражение динамики смены доминирования таких групп («квадр»} на общественно-политической арене. Они существуют в обществе все одновремен¬но, но выполняют разные функции. Периодически к власти приходит та или иная «квадра» — и тогда сле¬дуют перемены.
В «альфа-квадре» обычно рождаются, но не реали¬зуются идеи. Реализация, воплощение — удел «бета-квадры», где вместо интеллектуалов верховодят силь¬ные люди, способные сплотить всех во имя достижения реальной цели. «Гамма-квадра» — группа реформато¬ров, обычно подвергающих переоценке достижения своих предшественников. Как правило, этой «квадре» особенно свойственны либеральные идеи равных воз¬можностей, конкур ентн ости и экономического про¬цветания. Наконец, последняя, «дельта-квадра» — группа, где ценятся традиции, гуманизм, экологиче¬ское равновесие, комфорт, поиск баланса между ин¬дивидом и обществом.
Сторонники соционики иллюстрируют свои идеи. Идея коммунизма, как и положено всякой идее, вызре¬ла в «альфа-квадре» (в нее входили явно близкие по психологическому типу К. Маркс, ф. Энгельс, все со¬циалисты-утописты и поздние теоретики — Плеханов. Мартов и даже «ренегат Каутский»). Однако ничего практического они сделать не могли. Воплощать в жизнь «призрак, бродивший по Европе», выпало рево¬люционерам-практикам явно из «бета-квадры», в кото¬рую входили также близкие по психотипу люди — на¬пример, Троцкий, Ленин, Сталин, Зиновьев, Каменев, Дзержинский и др. Вся партийно-революционная вер¬хушка «ленинского призыва», практически весь ле¬нинский ЦК— яркие представители «бета-квадры». Свойственный ей стиль отношений и управления — то¬талитарный, жестко иерархический. Во главе вождь, под ним покорная масса, стройная социальная пира¬мида жестко сцементирована религиозно-идеологиче¬ской доктриной (в данном случае — идеей коммунизма). Структура жесткая, унитарная, базирующаяся на еди¬нообразии и централизме. Собственность обобществ¬ляется и управляется централизованно. Командно-административное построение общества и потребность во враге для поддержания постоянной мобилизован¬ности со временем приводит к поиску внутренних врагов, по мере истребления внешних. Так система приводит себя к саморазрушению: репрессии уничто¬жают почти всех заметных людей. Подчеркнем: это отражение не «злых умыслов» или четких целей, а его лишь свойств психологического типа объединенных в данную группу людей. А уж объединяются они в эту «квадру» сами, по принципу «рыбак рыбака видит издалека».
С естественным (возраст) и искусственным (взаи¬моистребление) ослаблением данной «квадры» на сме¬ну ей в истории пришла (начиная с Н.С. Хрущева и уж наверняка с Л.И. Брежнева) «гамма-квадра». В этом смысле, Горбачев и Ельцин — одного поля ягоды. Их путь — постепенный отход от прежних ценностей, от¬ступление от «восточных» целей в пользу более «запад-ных» (уже в 70-е годы психологически в стране было создано общество массового потребления — правда, потреблять было нечего). Поэтика героизма и патрио¬тизма («бета-ценности») сменились на индивидуаль¬ные ценностные ориентации.
Теоретически, на смену «гамма-квадре» должны придти «успокоители», «гармонизаторы» и «гуманизаторы» из «дельта-квадры». Однако В. Путин — достаточ¬но типичный представитель «бета-квадры». Соционики объясняют это тем, что «альфа» и «дельта-квадры» принципиально не способны на первые роли в полити¬ке — не хватает того, что в просторечии именуется «си¬лой воли». И люди типа А. Собчака или Г. Явлинского (типичные представители «дельта-квадры») не способ¬ны занимать «кресло № I». Как, впрочем, неспособнык этому были ни Т. Компанелла, ни К. Маркс, ни, тем бо¬лее, исключенный в свое время за «аморалку» из «Союза коммунистов» Ф. Энгельс.
Значит, реальные политические действия возмож¬ны только по двум направлениям: «бета» или «гамма». «Альфа» же и «дельта»-квадры осуществляют необхо¬димую в политике, но не первостепенную роль идей¬но-ценностного обеспечения. Исторический опыт пока¬зывает: в абсолютном большинстве случае случаев власть принадлежала представителям «бета» или «гамма»-квадр.
Однако для нас в данном контексте важно другое. Действительно, группы в политике формируются и функционируют на основании внутреннего, психотй-пического сходства входящих в них людей. Собствен¬но говоря, потому те или иные люди и входят (или не входят) в те или иные политические группы, что здесь сталкиваются разные психологические типы. Полити¬ческая психология не имеет права упускать из вида эти моменты — пусть даже они пока еще не доказаны с абсолютной точностью.

ЭТАПЫ ФОРМИРОВАНИЯ
МАЛЫХ ГРУПП В ПОЛИТИКЕ
Понятно, что малые группы в политике различают¬ся уровнем своего развития. Первичная партийная ор¬ганизация и Совет безопасности России — формально, совершенно несопоставимы. Однако еще практика со¬ветских времен показала, что с психологической точки зрения, заседания комсомольского бюро (скажем, фа¬культета психологии университета) мало чем отлича¬лись от заседаний бюро горкома, обкома партии, да и политбюро ЦК КПСС. В достаточно однородной партийно-политической среде, в одной и той же, по¬литической сфере, действуют примерно одни и те же человеческие, психологические механизмы полити¬ческого поведения. Разумеется, с некоторыми поправ¬ками на возраст, опытность, масштаб решаемых задач и т. п., однако базовые механизмы остаются аналогич¬ными.
Современный отечественный опыт столь же недву¬смысленно показывает, что даже многопартийная, плю¬ралистическая или вообще нейтральная в партийном плане среда мало чего меняет. Как только возникает некая группа как субъект политического действия, на¬чинают действовать все те же аналогичные психологи¬ческие механизмы политического поведения людей. Многочисленные исследования процессов формирова¬ния политических групп позволяют выделить пять ос¬новных этапов (именно они выделяются подавляющим большинством инструкций по строительству партий¬ных групп в партиях самых разных стран и различных ориентации).

1. Этап «номинальной группы»
Как правило, это случайно собравшееся (не имеет значения, добровольно или добровольно-принудительно) некоторое количество людей, желающих (или просто согласных) заниматься политической или околополитической деятельностью. Пока еще они не пред¬ставляют собой группу как некую целостность в силу хотя бы просто недостаточного знания друг друга и отсутствия понимания тех общих признаков, которые могут превратить их в такую группу. Основная функция данного этапа— знакомство, «обнюхивание», выяснение того, «кто есть кто». Часто это сочинение манифестов, дискуссии на общеполитические темы подписание разного рода обращений, меморандумов и т.д.

2. Этап «ассоциативной группы»
Это этап, на котором уже возникают некоторые первичные связи, ассоциации между членами группы и той деятельностью, которой они собираются зани¬маться. Здесь появляются первые признаки организа¬ции (как правило, исключительно формальные — соз¬давая новую первичную организацию, представитель организации вышестоящей рекомендует кого-то на роль председателя, секретаря и т. п.}. Так возникает формально организованная группа, члены которой имеют вроде бы идентичные цели, хотя обычно плохо представляют их себе в реальности.

3. Этап «кооперативной группы»
Этап «кооперативной группы» отличается уже большей общностью между ее членами. Он характери¬зуется появлением уже определенного единства целей, интересов и действий, а также появлением первично¬го опыта совместной групповой деятельности и первич¬ных общих групповых переживаний (связанных, на¬пример, с проведением некоторых политических акций, участием в демонстрациях, контактов с другими поли¬тическими группами). На данном этапе, в дополнение к формальным связям и распределению ролей, в про¬цессе совместной политической деятельности уже раз¬виваются неформальные взаимоотношения между чле¬нами группы.

4. Этап «корпоративной группы»
На этом этапе группа отличается наличием уже достаточно устойчивой общности интересов, целей, действий, групповых переживаний, формальным и неформальным, организационным и психологическим (включая интеллектуальное, эмоциональное и волевое) единством группы в целом, однако часто еще харак¬теризуется проявлениями группового эгоизма и инди-видуализма, подчас включая и антисоциальные ориен¬тации. Такие группы могут противопоставлять себя другим группам, даже внутри вроде бы родственной, общей политической структуры.
Такие группы носят самодостаточный (по их пред¬ставлению) характер. Примеров таких групп немало: от легальных оппозиционных партийных или парла¬ментских фракций до групп заговорщиков и полити¬ческих террористов. Известны случаи, когда такие корпоративные группы захватывали власть над всей породившей их организацией или обществом в целом, заставляя их служить своим целям.

5. Этап «коллектива»
Мы специально берем этот термин в кавычки, что¬бы показать его несоответствие столь привычному в литературе советского периода «коллективу» как, пре¬жде всего, производственному объединению людей. В формировании политической группы коллектив — это стадия развития группы. Она характеризуется не про¬сто устойчивой общностью интересов, целей, действий и групповых переживаний; организационным и психо¬логическим (включая интеллектуальное, эмоциональное и волевое) единством — это свойственно и этапу «корпоративной группы». Этап коллектива отличается выс¬шим уровнем осознанности всех этих моментов и мак¬симальной консолидированностью действий членов группы. Кардинальное отличие коллектива в политико-психологическом смысле от корпоративной группы — в доминировании просоциальных целей. Коллектив не бывает самодостаточным, его члены рассматривают себя и свою группу как инструмент общественного раз¬вития.

Обратим внимание на то, что именно это различие направленности — на достижение собственных, групповых, или общественных целей — и есть единствен¬ное существенное политико-психологическое различие между двумя последними группами. Все остальное у них — общее: максимальное единство интересов, целей и действий, формальных и неформальных, организационных и психологических связей и отношений. Коллектив и корпоративная группа — одинаково высшие стадии развития группы как субъекта полити¬ки. Все предшествующие стадии —лишь промежуточ¬ные этапы.
Самое любопытное заключается в том, что описан¬ные этапы совсем не обязательно выступают как по¬следовательные, причем обязательно сменяющие друг друга. Группа может остановиться в своем развитии на любом из описанных этапов, начиная с первого и, даже, распасться, перестав существовать как группа. Вот только миновать тот или иной этап в своем разви¬тии, перескочить через него практически невозмож¬но. Хотя сроки прохождения каждого из этапов, разу¬меется, сильно варьируют в зависимости от зрелости и опыта членов группы, активности лидера и других факторов.

ВНУТРЕННИЕ МЕХАНИЗМЫ СТАНОВЛЕНИЯ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ГРУППЫ
Помимо описанных этапов становления группы как субъекта политического действия, большое значе¬ние имеют внутренние, собственно психологические процессы взаимодействия людей, которые и ведут к развитию группы или препятствуют ему. Особенно они проявляются на начальных стадиях развития партий¬ной группы.
Согласно данным специальных исследований, на первой стадии члены группы присматриваются друг к другу и к лидеру, адаптируются к условиям предстоя¬щей деятельности, знакомятся с ближайшими и отда¬ленными перспективами, распределяют между собой функциональные обязанности и налаживают систему взаимодействий. Отношения строятся прежде всего на основе формальных связей. Поведение членов группы в основном определяется их прошлым опытом, дея¬тельностью в других группах.
На второй стадии в основном завершается про¬цесс взаимного изучения членами группы друг ДРУ^ и происходит их сближение на основе симпатий, скла¬да характера, частных интересов и т. д. В результате, возникают первичные микрогруппы. Как правило, вы¬деляется активное ядро политической группы, наце¬ленное на эффективную политическую деятельность. Наряду с ним, образуется группа «добросовестных исполнителей», осознающих и исполняющих свои обя¬занности, но обычно не проявляющих собственной ини-циативы в решении групповых вопросов. Иногда здесь же возникает и «микрогруппа пассива», состоящая из людей, стремящихся быть в стороне от основной дея¬тельности группы и найти себе работу полегче. Нс ис¬ключены и случаи проникновения в политическую группу сознательных дезорганизаторов, пытающихся разрушить складывающуюся структуру или же создать альтернативное руководство — например, с целью пси¬хологического раскола группы.
С появлением первичных микрогрупп начинает действовать механизм психологической саморегуляции группы. Как правило, «активное ядро» оказывает под¬держку лидеру, активизирует «добросовестных испол¬нителей», осуществляет угнетающее воздействие на «группу пассива» и противодействует дезорганизато¬рам. Так начинает функционировать групповое мнение, способствующее преодолению подчас возникающих между микрогруп-пами конфликтов.
На третьей стадии идет процесс консолидации группы. По мере развития совместной деятельности, нарастают позитивные процессы. Укрепляются свя¬зи между членами группы, усиливается позитивный психологический климат, возникает эффект «группо¬вого облегчения» деятельности отдельных членов группы от того, что они осуществляют ее именно в группе. Усиливается авторитет лидера, расширяется «активное ядро», к которому присоединяются быв¬шие «добросовестные исполнители». «Группа пасси¬ва» и «дезорганизаторы» либо перевоспитываются под влиянием группового мнения, либо изгоняются за пределы группы.
Так выглядят основные собственно психологиче¬ские механизмы, на основе которых «срабатываются» люди, образуя группу как субъект политической дея¬тельности. Они поддаются достаточно объективному изучению с помощью метода социометрии, и регули¬руются методом социодрамы. Процессы функциони¬рования группы обычно контролируются лидером. Стремясь кратчайшим путем решить поставленную перед группой задачу, лидер вынужден неравномерно распределять нагрузку. Если его действия выходят за пределы ожидаемого, «законного» или оправданного делом поведения, в группе возникают напряженность враждебность. Хотя их источник — лидер, но они могут не направляться на него, если лидер озаботится либо отысканием «козла отпущения» (член группы с самым низким статусом), либо найдет себе помощни¬ка — эмоционального лидера для сглаживания проти¬воречий .

ЛИДЕР И ГРУППА
Группа немыслима и невозможна без лидера. Груп¬па выдвигает лидера, лидер формирует группу. В этом смысле, лидер и группа— близнецы-братья. Однако взаимоотношения между ними складываются по разно¬му. Зависят они в первую очередь от принципов, на основе которых люди включаются в группу. Этих прин¬ципов сравнительно немного.
Во-первых, это принцип единства взглядов и убеж¬дений. При его торжестве мы видим достаточно спло¬ченные, часто эффективные, но не всегда высокопро-фессиональные группы, отличающиеся прежде всего глубокой верой в собственные взгляды и убеждения. К сожалению, часто они находятся под обаянием соб¬ственной пропаганды, что сужает их кругозор и препят¬ствует более широкому восприятию происходящего. В политике такие группы — заложники своей идео¬логии.
Во-вторых, это принцип компетентности — при его торжестве мы видим сплоченные, эффективные, высокопрофессиональные группы, отличающиеся серьезными результатами. Лучший пример — пресло¬вутые «команды» американских президентов послед¬них десятилетий, начиная от уже почти легендарной «команды Джона Кеннеди» — «мозгового треста», су¬мевшего во многом повернуть и страну, и всю между¬народную ситуацию.
В-третьих, это принцип личной преданности ли¬деру— обычно, в группах вождистского типа. Когда торжествует именно этот принцип, мы видим много¬численные проблемы. С одной стороны, торжествует бесприкословное подчинение лидеру. С другой сторо¬ны, вся ответственность в принятии решении падает исключительно на самого лидера — все остальные выступают лишь как исполнители его воли. Отсюда снижение эффективности и профессионализма, обилие конфликтов за близость к лидеру и, в итоге, снижение результатов.
Разумеется, есть и иные мотивы и принципы фор¬мирования групп в политике, но наиболее встречаю¬щимися являются три названных. Важность выбора принципа формирования группы в политике опреде¬ляется тем, что после прихода группы к власти взятый ей на вооружение принцип как бы автоматически пе¬реносится на все государство. Это иллюстрируется, среди прочего, в действии так называемого закона «трех команд» лидера и их обязательной, для эффек¬тивного функционирования, смены.
ГРУППЫ – «КОМАНДЫ» ЛИДЕРА
Феномен «команды» в политике впервые был за¬фиксирован и осмыслен М. Вебером в рамках запад¬ных демократий. В известной работе «Политика как призвание и профессия» он отметил свойственную за¬падным демократиям склонность рассматривать госу¬дарство как своего рода поставщика постов и должно¬стей для соратников победившего президента или функционеров выигравшей выборы партии. Там же он отметил, что влиянию «команд» все больше противосто¬ит нарастающая бюрократизация государства — появ¬ление профессионального слоя независимых от исхо¬дов выборов, профессиональных чиновников, — без чего возникала роковая опасность чудовищной корруп¬ции, что поставило бы под угрозу чисто техническую эффективность государственного аппарата. Подчас, от¬мечал М. Вебер, дилетантское управление делящих до¬бычу политиков в США заставляло сменять сотни тысяч чиновников — вплоть до почтальонов, Так приход к власти одного человека, нового лидера, менял не только одну, непосредственно окружавшую его малую группу, но вел к смене множества малых групп — поскольку каждый из приближенных, в свою очередь, располагал своей малой группой. Так, из совокупности малых групп, возникала большая группа — в терминологии М. Джиласа, «правящий класс» или, проще, «элита».
В истории и современности выделяются несколько типов непосредственных «команд» лидеров, формировавшихся на различных основаниях. Эти основания представляют собой своеобразные параметры общно¬сти, объединяющие лидера с «командой» и сплачиваю¬щие их в единую группу. Рассмотрим их в относитель¬но хронологическом порядке , хотя будем иметь в виду что выделение принципов формирования в чистом виде достаточно условно — обычно, команды формиру¬ются на основе нескольких принципов, хотя ведущим и определяющим все же является один.

1. Команда, страящаяся на основе родоплеменного принципа
В истории примерами «команд» такого рода в Ев¬ропе были королевские династии — например, дина¬стия Валуа во Франции, Тюдоры в Англии и т. д. В России — княжеские роды, опиравшиеся на родо-племенные дружины. В странах современного Востока это либо семейные кланы (например, клан С. Хуссейна в Ираке, Х. Ассада в Сирии, Ф. Маркоса на Филиппинах и т. п.), либо непосредственно родо-племенные структу¬ры типа казахских джузов или чеченских тейпов. Глав¬ной особенностью команд, основанных на данном принципе, считается относительное равенство лидера с другими членами команды — он считается лишь пер¬вым среди равных. Такие команды основаны на гомо¬генности.

2.  Команда, строящаяся на основе опричнины
Классический пример команды такого рода — оп¬ричнина И. Грозного. Фактически, это были первые варианты наемных команд, противопоставляемых ли¬дером официальным исполнительным и совещатель-ным структурам. Это своего рода личный совет лиде¬ра, всем обязанный ему и готовый исполнить любую его волю. Как правило, команды такого рода появля¬ются в периоды реформирования государств и об¬ществ, когда «сверху» вводятся новые иерархические принципы. Они основаны на сословном смешении, необходимом для разрушения прежней гомогенности государства и общества.

3. Команда, строящаяся на основе «компании»
Классический пример «компании» — команда Петра I, основывавшаяся на началах смещения со¬словного и национального, а также (а возможно, пре¬жде всего) на оценке кадров по результатам их дея¬тельности. В командах такого рода личные достоинства членов команды, эффективность их деятельности как бы стирают все прежние различия. Обычно это груп¬па людей, увлеченных общими идеями и целями дея¬тельности, что создает особую общность, в которой при наличии в принципе непреодолимой дистанции между лидером и ведомыми, допускаются внешне дос¬таточно фамильярные отношения и обращения свое¬образного товарищества — впрочем, в определенных границах.

4. Команда, строящаяся на основе фаворитизма
Пример часто менявшейся по составу команды та¬кого рода — окружение Екатерины II. Согласимся, что подобный принцип не слишком распространен хотя бы потому, что больше свойственен лидерам-женщи¬нам, а их, все-таки, меньшинство. В истории бывали, конечно, еще большие исключения — например, ко¬манда фаворитов-«миньонов» Карла IX во Франции. Несмотря на не слишком частую встречаемость, отме¬тим, однако (минуя нравственные оценки), что в хоро¬шем исполнении (прежде всего, русских императриц Елизаветы и Екатерины II) данный принцип приносил достаточно эффективные результаты. Подкрепление энергичной сексуальной потенцией и, что еще более важно, сексуально-темпераментной совместимостью фаворита и лидера, безусловно, является мощным вспомогательным средством для совместной эффек¬тивной политической деятельности.

5. Команда, строящаяся на основе принципиально веррмализуемык отношений типа «Негласного комитета»
Пример был создан Александром I, он так и именовался — «Негласный комитет». По сути, такая команда представляет собой дружеский кружок, выпол¬няющий консультативные функции при лидере. Это даже не «теневое правительство», а партнеры по мозговым штурмам, по проговариванию тех или иных проблем. Команды такого рода но всегда носят функ¬циональный характер — иногда они выполняют лишь психотерапевтическую роль, помогая лидеру «выгово¬риться».

6. Команда, строящаяся как «министерство талантов»
Одной из лучших команд такого рода считается команда Наполеона. Сам термин «министерство всех талантов» возник в Англии в IX веке для обозначения ряда команд, составлявших тогдашние кабинеты мини¬стров.

7. Команда, строящаяся на основе некоего тайного общества в качестве «кузницы кадров»
Командой такого рода считали Временное прави¬тельство, за которым вроде бы стояли масонские ложи. Еще более явным примером можно считать полпотовскую Кампучию: как уже говорилось выше, после при¬хода Пол Пота и его соратников к власти долгое время никто не знал даже имен вождей — все распоряжения выходили за подписью «Организация».

8. Команда как политический и личный мозговой трест
Формирование классических команд такого рода исследователи обычно связывают с именем президен¬та США Дж.Ф. Кеннеди. Ему же принадлежит и пер¬венство в осознанном разделении команд на, как мини¬мум, три различных типа:
1) команду — кадровый костяк управления госу¬дарством;
2) команду личной политической и интеллектуаль¬ной обслуги;
3) команду друзей.
До Кеннеди, как правило, эти три разные функции (собственно управление, личная обслуга и психотера¬пия вместе с релаксацией) обычно соединялись в рам¬ках единой команды.

Так выглядят основные варианты малых политиче¬ских групп — «команд», строящиеся надостаточно раз¬личающихся (хотя подчас и пересекающихся) прин¬ципах формирования. Однако при всем их достаточном внешнем многообразии, в основе формирования ко¬манд все равно лежат три основных критерия отбора лидером членов своей команды. Еще раз суммируем эти Принципы в качестве вывода:

Принцип 1: надличностная преданность идее лю¬бого рода — от доминирования кон¬кретного рода-племени до духовных идеалов и идейно-политических прин¬ципов.
Принцип 2: профессиональная компетентность или личные достоинства, обеспечи¬вающие эффективность деятельно¬сти члена группы.

Принцип 3: личная преданность лидеру-вождю.

Однако в политике, как известно, не бывает посто¬янных симпатий или антипатий, а бывают только по¬стоянные интересы. И эти политические интересы подчас требуют смены принципов, в том числе и прин¬ципов формирования «команд». Еще раз оставим в стороне вопрос о нравственной оценке такой «бес¬принципности». В конечном счете, нравственность — сфера религии, а не политики. Сфера политики — реализация тех или иных интересов, связанных с вла¬стью. Правда, вступая между собой в конфликт, иска¬женные интересы и нарушенная нравственность мо¬гут приводить к печальным результатам. Но об этом — следующий раздел.

ТРИ «КОМАНДЫ» ЛИДЕРА В ДИНАМИКЕ
(типовая модель)

Анализ показывает, что обычно, на практике, ли¬дер не ограничивается какой-то одной «командой». Они меняются с течением времени. В общем виде, можно подразделять три основных «команды»: 1) «ко¬манда» прихода лидера к власти, 2) «звездная коман¬да» пика его пребывания у власти, 3) «похоронная команда» завершения лидером своих властных функ¬ций. Эти три «команды» выполняют разные функции, формируются по разным принципам и основаниям, и играют разную роль для лидера.
Когда в 1985 г. во главе КПСС встал М.С. Горбачев он однозначно давал всем понять, что не стремится к монополизации власти и не намеревается, в частности претендовать на пост председателя президиума Верхов¬ного Совета страны, собираясь сосредоточиться исклю¬чительно на партийных делах. Как и после смерти И.В. Сталина, монополизировавшего власть, было при¬нято решение о разделении основных руководящих постов в партии и государстве.
Время было сложное. У власти стояла прежняя, во многом брежневская команда. Формально лидером государства, главой Верховного Совета СССР, стал М.А. Громыко. М.С. Горбачев же, будучи младшим парт¬нером в возникшей с большим трудом, шаткой коали¬ции, объективно был вынужден заниматься скрупулез¬ным, медленным, но совершенно необходимым для политика делом — постепенной концентрацией власти.
На первом этапе задуманной им перестройки — а довольно быстро стало ясно, что задумана была имен¬но перестройка власти, — Горбачев объективно нуж¬дался в смене соратников. Чужую «команду», в кото¬рой он был младшим партнером как по возрасту, так и по стажу пребывания во власти, в ранге члена полит¬бюро, следовало поэтапно заменить на «свою» — в ко¬торой он был бы первым и единственным.
Промежуточным этапом должна была стать вторая «команда» Горбачева, в которой, для начала, можно было из младшего партнера стать первым среди равных. Так появилась «команда единомышленников», людей при¬мерно одного возраста, интеллектуального уровня, близ¬ких (хотя и с неизбежными различиями) взглядов и при¬мерно одного уровня политического опыта. Создание такой команды было осуществлено частично за счет вве¬дения во власть новых лиц вместо ненужных старых, частично же, за счет переориентации ряда прежних персонажей. Нет смысла перечислять имена — все пом¬нят, например, как неожиданно долго удерживался в Политбюро ЦК КПСС Г.А. Алиев. Или же, напротив, как быстро были отстранены руководители московской (В.А. Гришин) и ленинградской (П.А. Романов) партор¬ганизаций. В итоге, Горбачев постепенно стал лиде¬ром — но пока еще лидером новой команды, пришед¬шей к власти.
Он еще не стал лидером государства, реальным символом и носителем самой власти. И хотя окружающий мир, приветствуя «свежий ветер перемен» в составе советского руководства, помогал М.С. Горбачеву стать полновластным лидером страны, формируя сво¬ей поддержкой соответствующий образ, путь предсто¬ял немалый.
Дело в том, что в команде единомышленников-реформаторов, чтобы стать ее лидером, всегда при¬ходится делиться властью, делегировать соратникам немалые полномочия, считаться с ними. Так концен¬трация власти на этапе обновления команды и осуще¬ствления необходимых для этого политических манев¬ров поневоле оборачивается некоторыми потерями: приходится идти на временные жертвы ради будущих побед. Собственные проблемы высшего эшелона поглощают большую часть времени, необходимого для управления страной. Лозунги и декларации, необходи¬мые для решения тактических задач, не всегда нахо¬дят стратегическое подкрепление — не хватает сил на их масштабную реализацию. Тем более, что много сил уходило на регуляцию взаимоотношений внутри ко¬манды — скажем, улаживание конфликтов между Е.К. Лигачевым и А.Н. Яковлевым, которые оба, хотя каждый по-своему, являлись единомышленниками лидера. Или с Б.Н. Ельциным, который, будучи едино¬мышленником поначалу, затем пошел на конфликты. В то же время, накапливались многочисленные новые проблемы — чувствуя, что власть занята своими дела¬ми, страна постепенно расслабляется, выбиваясь из ра¬бочего ритма. Тем более, что в условиях тоталитаризма неподкрепленные призывы к демократизации способ¬ствуют не созиданию чего-то нового, а лишь разруше-нию прежнего, а реально, тем самым, всякого порядка.
Созданная команда единомышленников привела М.С. Горбачева к тому, от чего он поначалу вроде бы отказывался — к постам Председателя Верховного Со¬вета СССР, а затем и президента СССР. Первый среди равных стал первым и уже единственным. Ситуация изменилась, и «команда» перестала ей соответство¬вать. Это становилось все более заметным на фоне того ослабления власти, которое от предкризисной ситуации вело уже к глубокому кризису. Необходимо было что-то срочно делать — тем более, что этому со-ответствовали и задачи следующего этапа концентра¬ции власти.
В соответствии с этим, М.С. Горбачев пошел на об¬новление, по сути — на радикальную смену своей команды. XXVIII съезд КПСС изменил принципы и структуры государственного «коллективного руковод¬ства»: из генеральных секретарей ЦК (как это было раньше) М.С. Горбачев стал генеральным секретарем КПСС. Его, как и весь ЦК, избирал весь съезд — зна¬чит, при случае он мог сказать ЦК: мы с вами «на рав¬ных», я вам не подотчетен. Такую позицию в свое вре¬мя использовал Н. Чаушеску в Румынии.
Но такой «демократизации партийной жизни» было мало. Нужна была капитальная смена команды. В подобных ситуациях лидеру всегда требуется изба¬виться как от тех былых единомышленников, которые воспринимались страной как слишком «левые», так и от тех, которые слыли слишком «правыми». И А.Н. Яковлев, и Е.К. Лигачев стали жертвами одних и тех же обстоятельств. В результате, вместо единомыш¬ленников и соратников появились просто заместители из числа новых, заведомо ни в чем не равных лидеру лиц. Не случайно «последние из могикан» прежней ко¬манды, Н.И. Рыжков и Э.А. Шеварднадзе, уходя в от¬ставку, подчеркивали, что они «друзья» Горбачева.
В результате, на место «команды единомышленни¬ков» пришла «вся президентская рать». В командах такого рода нужны не столько ученики, сколько эпи¬гоны; не единомышленники, а исполнители. Они еще больше выделяют своим фоном фигуру лидера уже не команды, а государства. С появлением этой, уже треть¬ей «команды», задачи концентрации власти для Гор-бачева оказались выполненными.
Так повторилась в очередной раз российская ис¬тория. Вспомним: через сходные варианты своих «трех команд» проходил Л.И. Брежнев, пока не получил всей полноты власти. Разделял власть, пока не смог овладеть ей полностью, и Н.С. Хрущев, который позднее уже соединял в своем лице все основные руководящие посты. Менял «команды», укрепляя свою власть, и И.В. Сталин. Даже В.И. Ленин, будучи поначалу «млад¬шим партнером» в команде революционеров-теорети¬ков (сравним хотя бы с Г.В. Плехановым), через после-довательную замену соратников пришел к Сталину. которого все считали лишь посредственным исполни¬телем. Правда, тут и случилась заминка: исполнители вышли из-под контроля и заперли ослабевшего лиде¬ра в Горках. Действие закона «трех команд» в полити¬ческой жизни нашего общества довело М.С. Горбаче¬ва до Фороса — до предательства со стороны основных членов его третьей «команды».
Согласно логике политико-психологического ана¬лиза, на определенном этапе взаимоотношений лидера со своими «командами» неизбежно появление новых сил, недовольных происходящим. В самом простом ва¬рианте это та самая «стая», в которую сбиваются исполнители из третьей «команды», обычно недоволь¬ные своей ролью и грядущими перспективами: они прекрасно понимают, что исполнителей, как «винти¬ков», можно и нужно часто менять, что их обычно держат для того, чтобы постепенно «сдавать», списы¬вая на них кризисные явления. Вот тогда, сбившись в особого рода группу, «стаю», исполнители могут пой¬ти на более серьезные шаги по его смещению.

«ПАРАДОКС ЛИДЕРА»
Суть того, что мы называем «Парадоксом лидера», внешне достаточно проста: не бывает вечных лидеров. Становясь лидером какой-либо группы, набирая лидер¬ские навыки и авторитет, всякий лидер тем самым начинает готовить конец своему лидерству. Достигнув максимального величия, Цезарь пал от руки выращен¬ного им и боготворившего его Брута. Данный парадокс обычно проявляется в двух вариантах.

Парадокс № 1: становясь лидером большой общ¬ности, лидер обречен действовать не в соответствии с интересами той малой группы, которая приве¬ла его к этой власти. И тогда дан¬ная малая группа начинает отка¬зывать ему в лидерстве и ищет преемника.

Парадокс № 2: чем более активным, деловым явля¬ется лидер, тем больше он ослож¬няет межличностные отношения в группе — это ухудшает психологи¬ческую атмосферу, что ведет к рос¬ту недовольства лидером. Соот¬ветственно, чем менее деловым, но более неформальным и дружелюб¬ным является лидер, тем меньше требований к соратникам и ни¬же эффективность достижений группы — это снижает достижения группы и также ведет к росту не¬довольства лидером.

В обоих вариантах, рано или поздно группа начи¬нает отказывать лидеру в доверии.
В целом, в основе «парадокса лидера» лежит про¬стая диалектика. С одной стороны, в политике лидер обычно подбирает (формирует) свою группу-«коман-ду». С другой стороны, группа выдвигает лидера, под¬держивает его, обеспечивает сменяемость лидеров. Теоретически, можно говорить о двух типах малых групп в политике: зависимых от лидера, «лидерских», и зависимых от внутреннего функционирования самой группы, «отношенческих». Пример группы первого типа — те самые «команды», целенаправленно фор¬мируемые самим лидером в западных демократиях президентского типа. Члены таких групп-«команд» преимущественно зависят от лидера. Пример группы второго типа — статусные формальные или нефор¬мальные группы, например, в государствах парламент¬ского типа с наличием сильного влияния партийных групп и, особенно, их руководящих органов (типа по¬литбюро). На практике, однако, между группами этих двух типов крайне трудно провести четкие различия. «Лидерская» группа, после того, как ее члены обрета¬ют формальные посты во власти и становятся менее зависимыми от лидера, могут превращаться по преиму¬ществу в «отношенческие». Напротив, «отношенческие» группы, после достижения лидером монополь¬ного статуса, превращаются в «лидерские» группы и т. д. Эти процессы носят динамичный характер
Соответственно, проблема эффективного функ¬ционирования малой группы как субъекта политиче¬ского действия требует рассмотрения психологии взаимоотношений такой группы и лидера, анализа при¬чин сменяемости лидеров в таких группах и понима¬ния политико-психологических механизмов этого про¬цесса.
Как уже говорилось, в реальных малых группах не бывает «вечных» лидеров. Многочисленные примеры убеждают, что любой, даже самый авторитетный и популярный лидер рано или поздно перестает быть таковым, наживая себе немалые неприятности. Вопрос заключается лишь в механизме и причинах такого неизбежного конца: либо все дело в динамике отноше¬ний между людьми, членами группы, либо в личност¬ных качествах того или иного лидера, либо в фатальном стечении обстоятельств. Специальный анализ, однако, показывает, что все эти причины не являются основными, хотя, как правило, присутствуют, и иногда даже представляются самодостаточными.
Оказывается, что сама позиция лидера в политиче¬ской группе содержит объективное внутреннее проти¬воречие, безотносительное как к конкретной группе, так и к личности конкретного лидера. Это и есть «па¬радокс лидера».
Первой посылкой его понимания является уже рассматривавшееся выше разделение деятельности любой группы на две основных сферы: внешнюю и внутреннюю (инструментальную и эмоционально-экс¬прессивную, ролевую и межличностную, в других выражениях). Две сферы предполагают две структуры группы, направленные на реализацию этих сфер. Две структуры, в свою очередь, подразумевают наличие двух типов лидеров — обычно это сводится к разделе¬нию лидеров на формальных и неформальных.
Основным допущением является сомнение в не¬обходимости противопоставлять два типа лидеров, персонифицируя их функции в различных людях. В литературе, правда, декларируется, что противопос-тавление—плохо, а совмещение лидерских функций двух типов в одном лидере — хорошо. Хотя последнее обычно рассматривается как идеальное «хорошо бы», противостоящее в виде мечты повсеместно распро¬страненному реальному «плохо». Однако опыт пока¬зывает, что при разделении лидерских функций двух типов группа как целостность практически перестает существовать. Понятно, что случайное собрание лю¬дей, объединенных по ролевым основаниям, и возглав¬ляемое назначенным свыше руководителем (формаль¬ная структура) трудно назвать целостной группой, тем более, что все члены такой группы входят еще и в дру¬гие, различные, но часто столь же случайные собра-ния людей, объединенных по эмоционально-экспрес¬сивным основаниям (во главе с «неформальным» «лидером»).
Будем понимать под целостной группой лишь ту, в которой обе структуры: а) присутствуют, и развиты в достаточной мере; б) приближаются lруг к другу. И тогда лидер целостной группы должен быть лидером в обеих структурах такой группы. Думается, что проти¬вопоставление двух структур, на самом деле, искусст¬венно, и в жизни мы, все-таки, имеем целостные груп¬пы — другое дело, что эти структуры развиты не в одинаковой степени. Присутствуют же они всегда.
Такая логика ведет к тому, что всякий лидер на практике должен достаточно органично выполнять два названных типа функций. С одной стороны, инструментальное «внешнее» лидерство подразумевает его ак-тивность и право на инновацию в способах деятельности группы (последняя как раз и делегирует лидеру полно¬мочия для того, чтобы он вводил новые, более эффектив¬ные способы достижения групповых целей — ведь ина¬че не будет развития группы). И с этой стороны он остается лидером до тех и только до тех пор, пока: а) является новатором; б) новаторство его направлено на развитие группы, на достижение ею все более высоких целей. Как следствие, такой лидер разрушает старые, традиционные способы деятельности и порождает но¬вые средства и цели функционирования группы. С дру¬гой же стороны, межличностное «внутреннее» лидер¬ство предполагает его пассивность (подчинение группе), и право только на сохранение прежних можличностных отношений (ведь только эти отношения, глубинно обес-печивают его лидерство — он должен быть подчинен группе, сливаться с ней и всячески укреплять прежнюю систему взаимоотношений в группе).
Здесь и появляется «парадокс лидера». Для того, чтобы стать (и быть) лидером, он должен демонстри¬ровать образцы традиционного поведения — попросту говоря, «ладить» со всеми членами группы. Став же ли¬дером группы, а тем более, более широкой общности, он вынужден отделяться от группы, подчинять ее себе. Именно здесь содержится названный парадокс: лидер обречен на маятникообразное движение между проти¬воположностями в пределах, определяемых груп¬пой и конкретной ситуацией. Он постоянно ходит по лезвию, и речь идет только о том, как долго он сможет по нему ходить. Конец психологически предопределен: рано или поздно «поведенческий маятник» такого дви¬жения выскакивает за свои пределы, и тогда следуют санкции со стороны группы, расплата. Лидер переста¬ет быть таковым; его заменяют другим. Лидер партии, становясь лидером страны, объективно не всегда мо¬жет осуществлять интересы только своей партии. Ли¬дер партийной фракции или группы часто обречен идти против интересов остальной части партии. Лидер группы влияния, выдвигаемый ею на лидерство в мас¬штабах государства, часто вынужден идти против та¬кой «своей» группы. Лидер «команды», став лидером страны, подчас обречен назначать на руководящие посты других политиков в противовес амбициям членов своей «команды». И т. д., и т. п.
Попробуем войти в его положение. Будучи лидером, он ориентирован на достижение своей группой реаль¬ных результатов, т.е. обязан заставлять членов группы действовать на все повышающемся пределе возможно¬стей. Это уже противоречит сути позитивных межлич¬ностных отношений, описанных еще в Евангелии: «Не пожелай другим того, чего не пожелал бы самому себе». С другой стороны, сам феномен лидерства неизбежно заставляет его задуматься о статусном оформлении лидерства: ему нужны внешние аксессуары, чтобы иметь внешние причины требовать от членов группы, чтобы они работали над достижением групповых целей, которые он представляет в силу «делегирования пол¬номочий». Психологически, он ведь заставляет их рабо¬тать не на себя, в конце концов, а на них самих. Статус¬ные же признаки увеличивают дистанцию, разрыв с остальными членами группы. Инструментальное лидер¬ство (т.е. осуществление дела) предполагает инновацию, межличностное лидерство ее запрещает.
Если подчинить дело отношениям, пострадают цели группы, и он будет плохим лидером, его «нака¬жут» и, в конце концов, группа может развалиться. В мировой политике много примеров очень «друже¬ских», но неэффективных политических «команд».
Если же подчинять отношения делу (например, реформированию страны после достижения власти), то нередко созревает бунт внутри собственной груп-пы (даже при ее внешнем процветании) против тако¬го, излишне «делового» лидера. А любой лидер хочет, чтобы его любили и, более того, чтобы эта любовь на¬растала. Для большинства это — высшая награда, ин¬тимный психологический смысл политической дея¬тельности. Более того, лидер нуждается в этом и для Подтверждения, для гарантирования своего лидерства. Таким образом, он парадоксально нуждается одновре¬менно и в увеличении дистанции (формальный статус), и в ее уменьшении до нуля (неформальная любовь).
Тем самым, он находится всегда в сложном поло¬жении, испытывая конфликт двух или нескольких со¬циальных ролей, которые вынужден выполнять один и тот же лидер, и которые его неизбежно «раздирают», При «парадоксе лидера», мы имеем конфликт между социальной (внешней, инструментальной) ролью и ролью межличностной (внутренней, эмоционально-экспрессивной). Причем обе роли обязательны, и на одном высоком уровне. Это делает конфликт мучитель¬ным и, часто, непреодолимым.
По существу, это конфликт между тем, что «нужно» (группе, ее существованию, отдельным ее членам и самому лидеру) и тем, чего «хочется» (тем же самым элементом перечисленной цепочки). Разумеется, если следовать некоторым теоретикам, полагающим, что люди объединяются в одни группы потому, что «нуж¬но», а в другие потому, что «хочется», то конфликта не будет. Но это значит, что они, попеременно, руковод¬ствуются то «принципом реальности», то «принципом удовольствия». Психология же давно показала, что та¬кого шизоидного разделения в человеке нет. Человек целостен, и руководствуется обоими принципами од¬новременно — в этом и заключается суть его конфликтности. Осознанное подчинение — еще не залог бесконфликтности.
То же относится и к группе. Даже объединяясь по принципу «нужно» (например, завоевание власти для реализации определенных интересов), люди хотят, что¬бы им от этого было хорошо и приятно, т. е. совпадало бы с тем, как им «хочется». И даже формально назна¬ченный руководитель мечтает о том, чтобы его любили. То есть, стремление к совмещению двух структур взаимоотношений присутствует практически всегда и прак¬тически у любой группы. Следовательно, стремление к совмещению функций двух типов присутствует у лю¬бого лидера. И здесь абсолютно не важно, какая струк¬тура, какой тип лидерства «первичен», что послужило основой для создания и выделения группы. Обычно, сти¬хийно, в основе лежат именно эмоционально-экспрес¬сивные, межличностные отношения, но «парадокс лиде¬ра» действует и в тех случаях, когда в основе лежит формальное, инструментальное объединение.
Вопрос, которого следует коснуться в заключе¬ние — это вопрос о последствиях данного парадокса. Из сказанного как будто следует, что они печальны, ибо конец любого лидера предопределен. Однако, ко¬нец одного лидера означает появление другого, более адекватного для группы на новой стадии ее развития. Недовольство членов группы прежним лидером и под-готавливает, формирует нового лидера, более соответ¬ствующего группе. Непрерывная же динамика появ¬ления, выдвижения, становления и смены лидеров, на самом деле, отражает поступательное движение группы. Если бы такой динамики не было, не было бы развития. Очевидно, длительное сохранение одного лидера — ситуация, свойственная определенным, тоталитарным и авторитарным, «персоноцентрическим» структурам, отличающимся застоем и снижени¬ем темпов всякого развития. Как известно, в большин¬стве динамично развивающихся, не патриархальных политических культурах, лидерство в тех или иных масштабах обычно ограничено определенными времен¬ными рамками — сроками пребывания на тех или иных политических постах. Это — один из цивилизованных механизмов преодоления парадокса лидера.
Общий вывод оптимистичен: «парадокс лидера» является своеобразным механизмом саморегуляции взаимоотношений в группе. С одной стороны, он вклю¬чает внутреннюю балансировку позиции лидера (ин¬струментальный и межличностный аспекты). С другой стороны, он подразумевает установление равновесия между требованиями—ожиданиями лидера и группы. В целом же, это в совокупности и образует достаточно устойчивый механизм саморегуляции.

NB
1. Роль групп в политике возрастает и приходит на сме¬ну ведушей роли отдельных лидеров. В рамках поли¬тической психологии группу можно определить как общность людей, взаимодействующих ради достиже¬ния осознанных целей и интересов. Объективно эта общность выступает как субъект политического дей¬ствия, а субъективно, существует как некоторая от¬дельная от других общностей целостность. В самом общем виде, группы подразделяются на номинальные и реальные, большие и малые.
2. В более точных типологиях малые группы делятся по 12 основаниям. По направленности действий — на экстро- и интровертированные. По степени группо¬вой сплоченности — на гомогенные и гетерогенные, По проницаемости для новых членов — на проницае¬мые, полупроницаемые и непроницаемые. По собст¬венным целям группы — на инструментальные и экс¬прессивные, фунциональные и дисфункциональные. По особенностям группового самосознания — на группы-«мы» и группы-«они». По структуре — на формальные и неформальные. По форме связи уча¬стников — на первичные и опосредованные. По значимости для участников — на группы присутствия, референтные и негативно референтные. По про-должительности существования — на кратко- и дол¬госрочные. По способу принятия решения — на ав¬торитарные, демократические и либеральные. По эффективности деятельности — направленные на ре-зультат, на поддержание своей жизнеспособности, на удовлетворенность участников, на личностные изме¬нения, саморазвитие участников. Наконец, они делят¬ся по чисто психологическим основаниям — по общ-ности психотипов членов группы.
3. Этапы формирования малой группы в политике включают: 1) появление «номинальной группы», 2) ее перерастание в «ассоциативную группу», затем 3) в «кооперативную» и 4) «корпоративную» группы, а за¬тем, на высшей стадии, 5) в «коллектив». Внутренние механизмы становления политической группы включают 1) этап знакомства членов группы, 2) появление первичных микрогрупп, 3) консолида¬цию группы на основании социометрических зако¬номерностей. Проблема взаимоотношений «лидер — группа» упи¬рается в основной принцип, избранный лидером или ситуацией для подбора группы. Суммируем эти прин¬ципы. Принцип 1: надличностная преданность идее любого рода — от доминирования рода-племени до духовных идеалов и идейно-политических принципов. Принцип 2: профессиональная компетентность членов группы или личные достоинства, обеспечивающие эффективность деятельности члена группы. Принцип 3: личная преданность лидеру.
4. Малая группа в политике представляет собой то, что в XX веке принято называть «командой» лидера. Ис¬торически прослеживают разные варианты таких «ко¬манд». В качестве критерия различения выступает основа сплочения такой группы. Известны родоплеменные основы лидерских «команд». И. Грозный ввел опричнину как основу наемной «команды» лидера. Петр I предпочитал «компанию» как основа дружеской «команды». Некоторые лидеры ценили фавори¬тизм как основы «команд» особого типа. Были при¬меры и неформальных связей как основа «команды» психотерапевтического типа. Наполеон ввел понимание «команды» как своего рода «министерства талантов». Александр I трактовал «команду» как «тайное общество». Наконец, Дж.Ф. Кеннеди ввел современно понимание «команды», как «мозгового треста». Развиваясь, расширяя масштабы своей руководящей роли, любой лидер вынужден идти на смену «ко¬манд». Как правило, в истории большинство извест¬ных персон имело три «команды»: 1) «команда» при-хода лидера к власти, 2) «звездная команда» пика его пребывания у власти, и 3) «похоронная коман¬да» завершения лидером своих властных функций. Эти три «команды» выполняют разные функции, формируются по разным принципам и основаниям, и играют разную роль для лидера. Как правило, в первой «команде» лидер часто выступает в роли «младшего партнера — такая «команда» может доставаться по наследству от прежнего лидера. Вторая «команда» — это «союз единомышленни¬ков», «друзей» и «товарищей», обеспечивающих лидеру положение «первого среди равных». Нако¬нец, третья «команда», «стая» возникает при дости¬жении лидером монополии власти и потенциально опасна для него.
5. Особым феноменом во взаимоотношениях «лидер — группа» является так называемый «парадокс лидера». Его суть проста: не бывает вечных лидеров. Стано¬вясь лидером группы, набирая лидерские навыки и авторитет, всякий лидер тем самым начинает гото¬вить конец своему лидерству. Парадокс обычно про¬является в двух вариантах. Парадокс № 1: расширяя масштабы своего лидерст¬ва, становясь лидером большей общности, лидер об¬речен действовать не в соответствии с интересами той малой группы, которая привела его к этой вла¬сти. И тогда данная малая группа начинает отказы¬вать ему в лидерстве и искать более подходящего преемника. Парадокс № 2: чем более активным, деловым являет¬ся лидер, тем больше он осложняет межличностные отношения в группе, тем больше это ухудшает пси¬хологическую атмосферу, что ведет к росту недо¬вольства лидером. Соответственно, чем менее деловым, но более неформальным и дружелюбным является лидер, тем меньше требований к соратни¬кам и ниже эффективность достижений группы. Это снижает достижения группы (хотя улучшает психологический климат) и также ведет к росту недоволь¬ства. В обоих вариантах, рано или поздно группа начинает отказывать лидеру в доверии. За счет этих механизмов происходит саморегуляция взаимоотно¬шений «лидер — группа».

ДЛЯ СЕМИНАРОВ И РЕФЕРАТОВ

1. Агеев B.C. Психология межгрупповых отношений, — М., 1983.
2. Вятр Е. Социология политических отношений. — М., 1979.
3. Десев Л. Психология малых групп. — М., 1979.
4. Земляной С. Людская аппаратура личной власти су¬верена. // Фигуры и лица. — Приложение к «НГ». — 2000. — № 13.
5. Социальная психология. — М., 1975.
6. Hare A.P. Handbook of Small Group Research. — N. Y., 1963.
7. Mardon T. Wm. The Small Group Methods and the Study of Politics. — Evanston, 1969.
8. Thibout J.W., Kelley H.H. The Social Psychology of Groups. — N. Y., 1967.

 

Глава 7
ПСИХОЛОГИЯ БОЛЬШИХ ГРУПП В ПОЛИТИКЕ.
БОЛЬШИЕ СОЦИАЛЬНЫЕ ГРУППЫ

Роль и место больших групп в политике. Социально-про¬фессиональные группы, страты, классы и. слои населения как разновидности больших групп в политике. Марксистский и веберианский подходы: их антагонизм и способ его преодо¬ления.
Влияние принадлежности к большой социальной группе на психику человека. Обыденная групповая психология: исто¬ки, содержательные компоненты, основные проявления. Роль социально-экономических условий жизни.
Групповое сознание как высший уровень развития груп¬повой психологии.
Групповая идеология: механизмы формирования и рас¬пространения групповой идеологии; основные параметры содержания групповой идеологии и его особенности. Ценно¬сти, нормы и образцы поведения как основные компоненты групповой идеологии.
Диалектика развития: «группа в себе» и «группа для себя».
Политико-психологические уровни общности больших социальных групп и их характерные признаки: 1) наличие внешнего сходства (внешне-типологический» уровень), 2) развитие группового самосознания (внутренне-иденти¬фикационный» уровень), 3) появление общих интересов и ценностей, осознание их единства и появление единства действий («солидарно-действенный» уровень). Условия и фокторы, влияющие на динамику политико-психологического развития больших социальных групп.
Некоторые черты политической психологии основных больших социальных групп.
Психологические особенности маргинальных групп и слоев населения. Психологические истоки политического радикализма. Психология люмпенства.

Банально повторять, что основную роль в политике играют большие социальные группы людей. Как давно известно, политика начинается там, где тысячи и мил¬лионы людей — только там и существует настоящая политика. Эти тысячи и миллионы людей голосуют на выборах и составляют побеждающее на них большин¬ство. Они определяют рейтинг доверия или недоверия тому или иному лидеру, ограничивая тем самым его политические действия. Наконец, эти тысячи и миллио¬ны в критических ситуациях выигрывают или проигры¬вают войны, совершают революции, обеспечивают или не обеспечивают своим трудом экономическое разви¬тие своих стран и человечества в целом.
Общество делится на большие группы. Называть их можно по-разному. Когда-то в XIX веке возникли два основных подхода к пониманию больших групп. Не¬мецкий философ К. Маркс предложил разделять обще¬ство на классы. Немецкий социолог М. Вебер стал де¬лить их на страты. И хотя разница в названиях не казалась столь существенной, именно за счет этого возникли два принципиально разных пути, по которым пошло человечество.
Одна его часть (марксисты, социалисты) поверила в незыблемость классового подхода и классового раз¬деления людей. Под классами понимались «большие группы людей, различающиеся по их месту в историче¬ски определенной системе общественного производст¬ва, по их отношению (большей частью закрепленному и оформленному в законах) к средствам производства, по их роли в общественной организации труда, а следо¬вательно, по способам получения и размерам той доли общественного богатства, которой они располагают» .
Исходя из того, что социальное бытие определяет социальное сознание, был сделан однозначный вывод о том, что собственность на средства производства определяет социальную структуру, человеческую пси¬хологию и все взаимоотношения людей в обществе. В рамках данного подхода, именно собственность ста¬ла определять практически все. В одиночку же изме¬нить отношения собственности на практике было практически невозможно, и человек стал как бы рабом своего класса. Так возник культ классового подхода — классовая принадлежность человека стала определять все для сторонников данного направления.
Другая часть (веберианцы, капиталисты) поверила продуктивную роль динамичных, быстро развиваю¬щихся и меняющихся местами страт. Они не стреми¬лись к жестким определениям и, более того, не культи¬вировали их. Исходя из того, что не все в жизни так жестко детерминировано материальным положением человека (более того, согласно М. Веберу, развитие ка¬питализма было связано с духом протестантской эти¬ки, то есть с религиозными верованиями людей), был сделан вывод о значительной роли индивидуального сознания. Ни в коей мере не отрицая роль собственно¬сти, это снимало с человека ярмо раба своего классо¬вого происхождения. Не сводя все только к собствен¬ности, деление на страты учитывало и занятость, и доходы, и бытовые условия, и образование, и психо¬логические черты, и религиозные убеждения, и стиль поведения, и мн. др. Так возник культ свободного ин¬дивида с его неотъемлемыми правами — свободного в своем социальном действии, которое и определяет и его социальное положение, и его психологию. Которая, в свою очередь, определяет его социальное действие.
В свое время, побывав в Москве, проблему «двух культов» (класса и классового коллектива, свойствен¬ного социализму, и свободного индивида, особенно присущего американскому капитализму) попытался осознать президент Франции Ф. Миттеран. Он гово¬рил о том, что это — как бы две стороны одной и той же медали, искусственно противопоставленные друг другу. Он утверждал, что человеку нужно и то, и дру¬гое: и индивидуальные права, и права социальные. Что человек — и индивид, и член коллектива одновремен¬но. Ф. Миттеран считал в 70-е гг. теперь уже прошло¬го века, что СССР и США пошли полярными путями, а страны Западной Европы (в качестве примера он при¬водил Францию) пытаются нащупать компромиссный вариант. Нет смысла оценивать теперь уже прошедшие политические аспекты сказанного, однако они продол¬жают иметь большое методологическое значение для понимания данной проблемы.
Для политической психологии принципиально важ¬ным был вытекающий из этого противостояния жесто¬чайший конфликт между тем, что в марксизме культивировалось как «классовое сознание» (подчинявшее себе сознание индивидуальное), а в антимарксизме — как «гражданское (индивидуальное) сознание», отрицавшее сознание классовое. И в современных условиях понятие классового сознания вызывает многочислен¬ные дискуссии. С одной стороны, выражаются сомне¬ния в самой реальности существования классового соз¬нания — оно объявляется либо вообще фикцией, не имеющей ничего общего с реальной психологией клас¬са, либо случайным и временным психологическим эпифеноменом идеологической природы. С другой сто¬роны, развиваются тенденции деидеологизации в трак¬товке классового сознания и его прямого отождествления с классовой психологией. Понятие классового сознания до сих пор является предметом идейно-политической борьбы: если «справа» его склонны сводить к стихийно¬му социально-психологическому процессу, то «слева» его представляют «чистым листом бумаги», на котором «пишет» свои программы и лозунги «авангардная пар¬тия» и ее идеологи.
Само течение времени, однако, все больше демон¬стрирует, что данный конфликт контрпродуктивен, и выдвигает настоятельное требование избегания дан¬ных понятийно-терминологических споров. Действи¬тельно, долгое время два описанных выше подхода, марксистский и веберианский, утвердившиеся каждый на своей части планеты, диаметрально противостояли друг другу. Но во второй половине XX века стало по¬нятно, что они не так уж взаимоисключаемы. Общест¬венное развитие шире любого теоретического подхода. Оказалось, что очень во многом они не противоречат, а дополняют друг друга. В итоге, были признаны и «классы», и «страты», и даже промежуточные поня¬тия — социальные группы и «слои» населения.
Не будем спорить о словах. Не будем абсолютизи¬ровать роль термина «классовое сознание». Заменим его на более широкое понятие, включающее не толь¬ко классы, но и страты, и слои — на понятие больших социальных групп.
Объективным фактом является то, что социальное положение человека влияет на его психику. Принадлежность к той или иной большой социальной группе фор¬мирует определенные психологические типы. Большие социальные группы выделяются, с психологической точки зрения, в первую очередь на основе ведущей деятельности, которой заняты входящие в них люди — по ее характеру, особенностям, разновидностям и т.д. А поскольку именно такие группы «делают» серьезную большую политику, то они являются предметом поли¬тико-психологического рассмотрения.

СОЦИАЛЬНО ГРУППОВАЯ ПСИХОЛОГИЯ
Приведем только один пример того, как социально-экономическое положение человека, его принадлеж¬ность к двум самым общим группам, богатых и бедных, определяет особенности его психики — причем не сознания вообще, а совершенно конкретных психиче¬ских функций. В известном американском экспери¬менте 100 подростков предлагалось нарисовать одно-долларовую монету, постаравшись, чтобы ее размеры максимально совпадали с реальными. Потом рисунки соизмеряли с реальной монетой. Оказалось, что точно задание не выполнил никто. Однако ошибки были показательны. У одной группы подростков (и это были выходцы из бедных семей) монета на рисунке намно¬го превышала настоящую. У другой группы (выходцы из богатых семей), наоборот, нарисованный доллар был меньше настоящего. Так все стало очевидным. Что такое один доллар для подростка из богатой семьи? Мелочь, разменная монета. И подсознательно он пре¬уменьшает ее размеры. Напротив, для ребенка из бо¬гатой семьи доллар — это деньги, которые еще зара¬ботать надо. Соответственно, так же подсознательно он видит его преувеличенным и преувеличивает его размеры. После этих экспериментов бессмысленно говорить о различиях в мировоззрении и мировосприя¬тии представителями разных социальных групп и сло¬ев. Оно очевидно, это различие, причем на совершенно досознательном уровне: они действительно по разному воспринимают и отражают один и тот же мир, одни и те же вещи. И, естественно, они по разному ведут себя в этом внешне одинаковом для всех мире.
Данные эксперименты показали и истоки таких различий в мировоззрении и мировосприятии. Во-пер¬вых, это личный жизненный опыт человека, непосред¬ственно зависящий от социально-экономических усло¬вий жизни той большой социальной группы, к которой принадлежит он и, в данном случае, его семья. Во-вторых, это его личное общение, обсуждение текущих жизненных проблем, большая часть которого как раз и происходит в рамках того же социально-группового окружения.
Разумеется, нельзя абсолютизировать роль социальной обусловленности психики, однако игнори¬ровать подобные вещи нельзя. Ведь различия в восприятии того же доллара на всю оставшуюся жизнь определяют разные взгляды и жизненные позиции этих подростков, их разное социально-политическое поведение.
Социально-групповая психология — это те особен¬ности сознания и поведения, которые представляют собой отражение условий жизни, ведущей деятельно¬сти и особенностей общения большой группы людей. Основу социально-групповой психологии, так или ина¬че влияющую на все другие ее стороны и проявления, составляют основные общие потребности людей, со-ставляющих данную большую социальную группу.
Сами потребности редко носят выраженный по¬литический характер. Однако над потребностями над¬страиваются уже политические интересы и ценности группы, выступающие в качестве средств реализации базовых потребностей. Условно говоря, увеличение достатка и повышение качества жизни можно считать потребностями, общими для всех социальных групп. Однако овладение политической властью или достиже¬ние влияния на нее — уже совершенно не обязатель¬ный интерес для тех, кто заинтересован не просто в достатке, а в сверх-прибыли. Скорее, он заинтере¬сован в консервации той политической ситуации, которая позволяет ему спокойно ожидать эту сверх-прибыль. Противоположный пример. Политическая ценность свободы слова — не абстракция, а конкрет¬ное условие получения средств к существованию для такого социального слоя, как интеллигенция, то есть, прямое следствие одной из базовых потребностей этой группы.
Социально-групповая психология, отражая реаль¬ную жизнь, первоначально складывается как бы в эле¬ментарно инстинктивную политическую психологию больших социальных групп. Однако осознаваясь, кри¬сталлизуясь и оформляясь в слова, она развивает¬ся в социально-групповое сознание.

СОЦИАЛЬНО ГРУППОВОЕ СОЗНАНИЕ
Социально-групповое сознание — в системном по¬нимании, это исторически обусловленный уровень осоз¬нания членами большой социальной группы (класса, страты, социального слоя) своего положения в системе существующих социально-политических отношений, а также своих специфических социально-групповых потребностей и интересов. Феномен социально-группово¬го сознания характеризуется тесным переплетением политико-психологических и идеологических элементов.
Социально-групповое сознание — продукт дли¬тельного социально-исторического развития, в осно¬ве которого лежит все та же динамика потребностей людей, принадлежащих к данной большой социальной группе, и возможностей их осуществления, а также связанных с этим представлений и практических со¬циальных действий людей.
Как уже вполне ясно из сказанного, генетически социально-групповое сознание представляет собой особый феномен, производный от обыденной, повсе¬дневной социально-групповой психологии — от того непосредственного, стихийного, эмоционально окра¬шенного и во многом случайного психического отра¬жения социально-экономических, политических и всех прочих условий жизни и общественного бытия большой группы, которое формируется как результат освоения индивидом совокупного опыта своей боль¬шой социальной группы, личного жизненного опыта ее представителей и результатов их общения между собой.
Различающиеся условия бытия разных больших социальных групп порождают в первую очередь раз¬личные потребности, интересы и мотивы деятельности людей. В своей совокупности они складываются в спе-цифические, частично осознаваемые, частично неосоз¬нанные психологические особенности, общие для большинства представителей больших групп. Именно в общности психических черт, типичных для членов класса, и выражается реальность социально-групповой психологии. Осознаваемые элементы этой психологии, трансформируясь определенным образом (в частно¬сти, приобретая более строгие и рационализирован¬ные формы — например, в виде ценностных ориента¬ции, вырастающих на основе потребностей и мотивов действия), составляют основное содержание социаль¬но-группового сознания.
Основными отличительными особенностями соци¬ально-группового сознания, отличающими его от массового сознания и от иных видов политического созна¬ния, являются цельность, четкость, определенность ценностньгх ориентаций и представлений о целях об¬щественно-политического действия. Это определяет подчеркнуто идеологизированный характер социально-группового сознания, сближает его по содержанию с групповой идеологией (генетически социально-группо¬вое сознание и является основой идеологии большой социальной группы — кристаллизованного, обобщенно¬го и научно-оформленного выражения социально-груп. пового сознания), и отличает от значительно более диффузной в содержательном отношении социально-групповой психологии. Принято считать, что психоло¬гия большой социальной группы порождается бытием всей (или большинства) такой группы, тогда как идеоло¬гия выкристаллизовывается прежде всего в сознании его элиты, «авангарда» в качестве высшей стадии раз¬вития такой психологии.
Развитие идет как бы по цепочке: от психологии большой социальной группы — через социально-груп¬повое сознание — к идеологии данной большой соци¬альной группы. Групповая психология, на том или ином уровне зрелости, свойственна всем представителям группы. Групповое сознание — уже только наиболее продвинутой ее части. Групповая идеология доступна еще меньшему числу людей, это удел исключительно по¬литической элиты данной большой социальной группы.

СОЦИАЛЬНО-ГРУППОВАЯ ИДЕОЛОГИЯ
Обычная логика проста и понятна: в результате постепенных процессов, путем своеобразной «отжим¬ки» из групповой психологии самое существенное и принципиальное переходит в групповое сознание, из которого, в рафинированной, научной или публицисти¬ческой форме, в идеологию. Однако исторический опыт показывает, что подчас формирование идеологии мо¬жет происходить и вне рамок самой большой социаль¬ной группы — например, марксизм-ленинизм как идео¬логия рабочего класса и учение о целях и перспективах его развития был создан выходцами из совсем иного класса-антагониста. В ситуациях, когда уровень обра¬зования и дефицит свободного времени не дают воз¬можности представителям класса (например, наемным рабочим) выработать собственную идеологию, послед¬няя может привноситься в групповое сознание извне. В этом случае она обладает двойственной, диалектиче¬ской природой: с одной стороны, чтобы укорениться в сознании данной группы, она должна вытекать из са¬мой ее повседневной психологии и быть близкой, доступной и понятной для представителей группы. С дру¬гой стороны, приходя извне, она сама формирует груп¬повое сознание и влияет на групповую психологию, во многом направляя ее развитие.
Становление социально-групповой идеологии представляет собой, согласно идеальной схеме, само¬произвольный, хотя и вполне объективно-исторически детерминированный процесс. По сути, это процесс от¬бора наиболее характерных для бытия данной группы психологических элементов и тенденций из всей сово¬купности случайных и противоречивых, носящих инди-видуальный характер компонентов психики. Он также включает их переработку и самоорганизацию в строй¬ную систему социально-типичных представлений и ценностей, управляющих сознательным, целеустрем¬ленным политическим поведением наиболее продвину¬тых (то есть, уже обладающих групповым сознанием, на базе которого и усваивается групповая идеология) пред¬ставителей данной большой социальной группы. Это и есть основные параметры содержания групповой идео¬логии. В ходе данного процесса групповая идеология получает свой надындивидуальный статус и обретает особую форму существования — обладающие ей в боль¬шей или меньшей степени члены группы являются всего лишь носителями и выразителями свойственно¬го только группе в целом универсума групповой идео¬логии.
В групповой идеологии выделяются три основных компонента. Во-первых, это ценности данной большой группы. Во-вторых, это основные нормы сознания, жизни и поведения группы. Наконец, в-третьих, это конкретные образцы поведения для представителей данной группы. Помимо этого, в качестве дополнитель¬ных, некоторыми авторами сюда включаются также и социальные ориентации, и даже ролевые представ¬ления.
В конечном счете, любая идеология представляет собой набор определенных ценностей и, соответственно, антиценностей (то, что группа считает ценным и, напротив, от чего отказывается, не считая ценным), норм (то, что считается нормальным и приемлемым) и конкретных образцов в виде примеров жизни и деятельности «героев» данной группы (от биографии Дж. Форда для американского капитализма, например, до портретов «пионеров-героев» П. Морозова, В. Дубинина и др. для советского социализма).
Социально-групповая идеология существует в форме политических программ, манифестов, наборов лозунгов. Носители и выразители (пропагандисты) групповой идеологии превращаются в профессио¬нальных политических работников, занимающихся по¬литикой от имени и в интересах данной большой со¬циальной группы. Как правило, для распространения групповой идеологии создаются соответствующие по¬литические инструменты: партии, движения, депутат¬ские группы и т. д. Особую роль в распространении групповой идеологии играют средства массовой ин¬формации — прежде всего, специально создаваемые данной группой и ее элитой.

ДИАЛЕКТИКА РАЗВИТИЯ ГРУППОВОГО СОЗНАНИЯ:
«ГРУППА В СЕБЕ» И «ГРУППА ДЛЯ СЕБЯ»
Диалектика развития социально-группового созна¬ния и, на его базе, групповой идеологии как своего рода группового универсума рассматривается в соответствии с классической гегелевской формулой: от «группы в себе» — к «группе для себя» (у Ф. Гегеля это диалекти¬ка превращения: «вещь в себе» — в «вещь для себя»).
«Группа в себе» — это такой уровень развития, когда группа в целом и ее представители, уже выпол¬няя в обществе определенные функции и объективно существуя как влиятельный класс или определяющая страта в системе социально-экономических отноше¬ний, еще не могут политически осознать этой роли и своего особого политического положения и действо¬вать в соответствии с этим. Классический пример «группы в себе» — это буржуазия на закате феодаль¬ного строя, когда реальные деньги уже принадлежа¬ли, скажем, ростовщикам, а номинальная власть все еще была у обнищавших аристократов, по ночам хо¬дивших к этим самым ростовщикам закладывать фа¬мильные реликвии. Естественно, что рано или поздно у «группы в себе» начинает появляться желание стать «группой для себя» — то есть, так изменить социаль-ный и политический порядок, чтобы и номинальная по¬литическая власть стала принадлежать тем, кому уже принадлежит реально власть экономическая — в дан¬ном случае, новому буржуазному сословию, Тогда и на¬чинается процесс превращения «группы в себе» в «группу для себя».
«Группа для себя» — это такой уровень развития, при котором группа или, по крайней мере, значитель¬ная часть ее представителей уже осознают особенно¬сти положения и роль своей группы в обществе, и на¬чинают активно участвовать в социальных, прежде всего политических процессах, направленных на изме¬нение общественного устройства в соответствии с по-требностями, интересами, ценностями данной группы. Например, постепенно готовят и, рано или поздно, осу¬ществляют политический переворот — в рамках уже избранного примера, буржуазную революцию. Тогда взявшие власть представители новой большой социаль¬ной группы меняют весь социально-политический по¬рядок, создавая для своей группы наиболее удобные условия политического господства. «Группа для себя» создает и общественное устройство для себя, и политические структуры, институты — в целом, государст¬во для себя. Соответственно, все это закрепляется в со¬ответствующей правовой системе. Практически, вся динамика смены государственно-политических и пра¬вовых устройств в истории человечества была и оста¬ется сменой форм господства тех или иных больших социальных групп.
Теоретически, если продолжить формулу гегелев¬ской диалектики, помимо этапов «группы в себе» и «группы для себя», возможен и третий этап — «груп-па для других». Согласно еще старой логике социа¬листов-утопистов, это могло бы вести к появлению го¬сударства «всеобщего благоденствия», когда некая большая социальная группа, осознав свою взаимозави¬симость с другими социальными группами, отказалась бы от установления своего монопольного политическо¬го господства и перешла к принципиально новому эта¬пу построения «общенародного государства». Такая цель декларировалась марксистами в виде создания социального устройства для всех трудящихся классов с постепенным стиранием граней и различий между ними, сменяющего «диктатуру пролетариата» (пре¬дельная форма господства «группы для себя») и ведущего, в перспективе, к самоуничтожению, в ходе этого процесса, пролетариата как класса, к полному отмиранию классов и государства как формы классово¬го устройства общества. Однако такая схема так и осталась на уровне идеологических деклараций.
Практический переход к ней означал бы реальную многоукладность экономики, социальный плюрализм и подчинение политического государства гражданско¬му обществу — то есть, ликвидацию монополии власти партийной элиты одной из больших социальных групп, к чему она оказалась не готова. На практике, ближе всего к таким идеям находятся социал-демократиче¬ские идейно-политические конструкции.

УРОВНИ РАЗВИТИЯ ОБЩНОСТИ БОЛЬШИХ ГРУПП
Развитие социально-группового сознания в наибо¬лее конкретном выражении, подразумевающем непо¬средственное осознание индивидами - представителями данной группы, своего к ней непосредственного отно¬шения, своей принадлежности к ней и повседневной включенности в нее, включает три хотя и условно выделяемых, но достаточно отчетливо наблюдаемых в реальной жизни уровня.

Первый уровень - «внешне-типологический»
Его название связано с возможностью чисто внеш¬ней фиксации того или иного типа признаков, общих для представителей данной большой социальной груп¬пы. На основании повседневных непосредственных жизненных наблюдений, представители одних и тех же больших социальных групп постепенно замечают чисто внешние черты своего сходства. Рабочие всего мира, приходя на работу, переодеваются практически в одинаковые спецовки. Банкиры всего мира носят практически одинаковые часы трех-пяти наиболее из¬вестных и дорогих фирм-изготовителей. Конторские (офисные) служащие выделяются пресловутыми «бе¬лыми воротничками». И так далее. Существует огром¬ное количество обычных, бытовых, внешне редко фиксируемых типологических признаков принадлеж¬ности к большим социальным группам, Это и средства передвижения, и район проживания, и многое другое.
Сторонники теории социальной стратификации М. Вебера, например, в начале XX века выделили ос¬новные существующие в Англии страты по удивитель¬ному признаку: по оконным занавескам. Социологи¬ческое исследование показало, для начала, что страты делятся на имеющие и не имеющие оконные занавес¬ки. В свою очередь, среди имеющих занавески была выявлена огромная дифференциация от простых ситцевых тряпочек, закрывающих пол-окошка, до роскошных бархатных полотен, закрывающих половину стены, на которой расположено окно. Естественно, оказалось, что разница в занавесках связана и с дохо¬дами, и с типом дома, и с образованием, и со многими другими характеристиками жизни.
Многочисленными исследованиями установлено, что «типологический» уровень имеет свои устойчивые проявления и в политических предпочтениях представи¬телей тех или иных больших социальных групп. Извест¬но: чем ниже уровень доходов людей, тем выше процент голосующих за левые силы. По данным европейских исследований, люди в рабочих спецовках преимущест-венно голосуют за социалистов. Напротив, крестьянст¬во более консервативно и часто просто по традиции го¬лосует за правых. Нет смысла обсуждать политическое поведение людей, разъезжающих на «Мерседесах» — оно очевидно. Отдельные «коммунистические спонсо¬ры» типа Мамонтова или Демидова так и остались дале¬ко не подтвержденной легендой в истории России.
Таким образом, само по себе существование опре¬деленных внешних признаков разного рода типов уже определяет, хотя в большинстве случаев и неосознанно, характер политического поведения и сознания челове¬ка — просто в силу его принадлежности к той или иной большой группе. Современные российские исследова¬ния однозначно подтверждают это. Не задумываясь, автоматически, целые деревни продолжают голосовать за КП РФ. «Белые воротнички», да еще в очках — почти на¬верняка сторонники «Яблока». Удивительные группы поддержки на типологическом уровне сумел сформиро-вать для себя В. Жириновский в Москве. С одной сторо¬ны, это транспортные рабочие, водители автобусов и троллейбусов. С другой стороны, это владельцы домаш¬них животных, кошек и собак.
Постепенно наличие внешне схожих черт становит¬ься заметным людям. Тогда они фиксируют их и делают соответствующие выводы по принципу «свой» — «чужой», «мы» — «они». Так психология членов больших социальных групп переходит на следующий уровень.

Второй уровень – «внутренне-идентификационный»
На этом уровне возникает первичная психологическая связь человека со своей большой социальной группой через отнесение себя к ней. Наблюдая внешние типологические признаки, накапливая эти наблюдения рано или поздно он приходит к выводу: «мы — рабочие», или «мы — банкиры», «мы — крестьяне» и т.п. Так фор¬мируется социально-групповое самосознание и возникает внутренняя идентификация, отождествление себя со своей группой и другими ее представителями — живущими, работающими, функционирующими непосредственно рядом. На этом уровне уже появляется определенная общность поведения, осознается некото¬рое единство интересов, появляются общие представ¬ления, взгляды и оценки. На этой почве усиливаются личные контакты, интенсифицируется непосредствен¬ное общение, которое постепенно начинает выходить за пределы элементарных бытовых тем. Однако пока все происходит на локальном уровне, в пределах непосред¬ственного «поля зрения». Идентификация себя, напри¬мер, как «рабочего» ограничивается конкретным заво¬дом или фабрикой, максимум — корпорацией, в которую входит завод. Самосознание себя как «банкира» — в рамках своей финансовой структуры, максимум — сво¬его холдинга. Даже крестьянин определяет себя на этом уровне как «крестьянина» лишь в пределах своего села или, максимум, района.
Соответственно, это отражается и в политическом поведении. Многочисленными исследованиями уста¬новлено, что уровень внутренней идентификации ока¬зывается одним из действенных факторов, определяю¬щим, например, характер голосования населения на местных выборах. Выбор «своего» как раз и основыва¬ется, прежде всего, на социально-профессиональной идентификации определенного кандидата. Однако этот же фактор почти не работает на выборах более высо¬кого уровня — скажем, в масштабах страны. В реаль¬ной жизни большая социальная группа представлена для входящих в нее людей прежде всего локальными общностями — она существует в виде ряда сравнитель¬но малых групп. В них, в первую очередь, и происходит непосредственное социально-политическое развитие — соответственно, оно и проявляется, прежде всего, на локальном уровне. И тогда совершенно понятно, что мэрами шахтерских городов, например, чаще других становятся именно шахтеры — причем эта зависимость подмечена и в Англии, и во Франции, и в России, и даже в Норвегии. Однако уже на выборах губернаторов про¬винций эта зависимость, как правило, исчезает — уровень внешней идентификации перестает действовать.
Занятость непосредственной ведущей деятельно¬стью не способствует высоким обобщениям. Своя соб¬ственная деятельность еще не воспринимается как элемент более общей структуры. Для этого требуется очевидность общих интересов со значительно боль¬шим числом людей, возникновение таких ситуаций, в которых появляется социально-групповая идентифи¬кация в значительно большем формате. Тогда в разви¬тии психологии членов больших социальных групп возникает следующий уровень.

Третий уровень - «солидарно-действенный»
Он уже предполагает политико-психологическую готовность членов группы к совместным действиям в больших форматах ради достижения или сохранения целей и интересов своих больших социальных групп. Для развития данного уровня обычно необходим внеш¬ний толчок. Как правило, в качестве толчка выступает некоторая угроза интересам своей группы, восприни¬маемая как угроза и собственным интересам. Вспом¬ним, например, известное открытое письмо ведущих банкиров и предпринимателей России к ведущим по-литическим деятелям накануне президентских выбо¬ров 1996 г. Тогда, перед угрозой победы Г. Зюганова и «коммунистического реванша», оно объединило многих даже непримиримых друг к другу «олигархов», срочно сплотившихся вокруг Б. Ельцина и обеспечивших его переизбрание на второй срок.
В свое время планы консервативного британского правительства М. Тэтчер сократить государственную поддержку угольной промышленности вызвали подъем единства и солидарности ранее действовавших исклю¬чительно локально угольщиков. Аналогичные последст¬вия имели возникавшие несколько раз в 90-е годы в России волны политических забастовок тех же шахтеров. Главным было то, что начинаясь на какой-то одной шахте, забастовка подхватывалась шахтерами другой шахты, затем всего бассейна, а затем переходила в мас¬штаб страны. И тогда появление шахтерских пикетов у Дома правительства в столице реально превращало сотни тысяч горняков в единым образом думающую и по¬литически действующую большую социальную группу. Уже признано, что именно появление эшелонов с шахтерами в Москве способствовало окончательному утверждению власти Б. Ельцина в начале 90-х годов. В Румы¬нии же шахтеры вообще стали движущей силой демо¬кратической революции.
В качестве внешнего толчка может выступать не¬кое случайное событие. В начале XX века расстрел ленских рабочих, как известно, буквально всколыхнул Россию, почти мгновенно поднял общий уровень со¬лидарности и стал, тем самым, поводом для начала революционных событий 1905 г.
Такого рода событие может быть и специально подготовленным — на это всегда работают профсоюз¬ные и партийно-политические силы, заранее готовя-щие «цепочку солидарности» в серии тех же, напри¬мер, забастовок. Независимый профсоюз угольщиков России, например, демонстрировал особое мастерст¬во в такого рода действиях в 90-е годы.
Наконец, роль толчка могут сыграть и часто игра¬ют средства массовой информации. Рассказывая о происходящих событиях, комментируя их, они почти неизбежно способствуют расширению кругозора чле¬нов больших социальных групп, его переходу с локаль¬ного на более высокий уровень.
Понятно, что выделение трех описанных уровней развития сознания и реальной общности членов боль¬ших социальных групп носит достаточно условный характер. В разных странах и в разных группах они выглядят по разному. В современном мире все опре¬деляется общим образовательным и культурным уров¬нем общества в целом. Однако этот уровень различа¬ется не только в разных странах, но, подчас, и в разных регионах одной страны — например, России. Причем можно прогнозировать, что дальше он будет диффе-ренцироваться еще больше. Соответственно, рас¬сматривая представителей той или иной большой социальной группы как субъекта политики, нельзя не учитывать, на каком уровне развития находится пси¬хология их групповой общности.
Следует также учитывать, что политико-психологи¬ческое развитие людей как членов больших социальньгх групп связано с действием множества объективных и субъективных факторов. К первым обычно относятся соотношение между собой, в рамках общей социальной структуры общества, различных больших и малых групп, членом которых одновременно является человек; степень очевидности условий бытия группы и непосред¬ственности их отражения в сознании людей; интенсивность внутригрупповых, особенно межличностньгх коммуникаций, их соотношение с межгрупповыми и над-групповыми коммуникационными процессами; уровень социальной мобильности группы, возможность перехо¬да из данной группы в другую. Ко вторым, прежде всего, относятся развитость групповой политической органи-зации (наличие политической партии или движения, профсоюзов и т. п.); принципиальная идеологическая способность к осознанию группой своей общности (в ча¬стности, подразделяются «закрытые», с сектантским типом сознания, и «открытые» группы); наличие и сте¬пень развитости групповой идеологии.

НЕКОТОРЫЕ ЧЕРТЫ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ ОСНОВНЫХ СОЦИАЛЬНЫХ ГРУПП
Традиционно в XX веке во все мире выделялись три основные большие социальные группы: буржуазия, ра¬бочий класс и крестьянство. Внутри них и между ними выделялись страты и прослойки крупной, мелкой и средней буржуазии, индустриальных, транспортных и др. рабочих, фермеров и коллективизированного кре¬стьянства, интеллигенции («интеллектуалов») и т.д. Рассмотрим некоторые основные черты политической психологии этих больших социальных групп в истори¬ческой динамике.

1. Буржуазия
Представляет собой весьма разнородную большую социальную группу. Однако для буржуа, к какому бы слою или страте внутри данной группы он не принадле¬жал (к крупной, средней или мелкой буржуазии, к ком¬прадорской, бюрократической или торгово-посреднической буржуазии), главной потребностью и целью является стремление к прибыли, укрепление и расши-рение своего бизнеса. Этим объясняется рациональный образ мысли любого буржуа, рационализирование его образа жизни, его рациональная хозяйственная этика . ^ак отмечал еще М.Вебер, капиталистическому духу евойственны как умение рисковать в повседневных Аловых операциях, так и желание получать прибыль в рамках непрерывно действующего рационального хозяй¬ства . Соответственно, этому и подчинено его возможное участие в политике — он постоянно реформирует и ра¬ционализирует ее в своих интересах..
Здесь необходимо оговориться, что в индустриаль¬но развитых западных странах прямое участие буржуа¬зии в политике уже практически не встречается. Само развитие буржуазного государства способствовало фор¬мированию профессиональных политиков как особой социальной группы. Эта группа финансируется буржуа¬зией и, соответственно, обслуживает ее политические ин¬тересы, хотя внешне старается держаться в стороне от буржуазии, особенно крупной. Соответственно, чась бур¬жуазии постепенно оттесняется от реальной политики, и это выступает в качестве естественного «разделения тру¬да». «Гений делового мира зачастую не способен заткнуть рот какому-либо краснобаю в салоне или на политиче¬ском собрании. Зная за собой этот недостаток, он пред¬почитает устраниться и не связываться с политикой» .
В менее развитых странах встречаются и другие ситуации, в которых представители буржуазии непо¬средственно участвуют в политической деятельности. Анализ форм их политического участия как раз и по¬зволяет дифференцировать слои и страты внутри этой большой группы.
Очевидно, например, что представитель крупной торговой буржуазии отличается по некоторым сущест¬венным особенностям своего психического склада от владельца среднего торгового предприятия. Крупный торговец в силу сравнительно большего размаха своей деятельности, более прочного положения на рынке спо¬собен к большей предприимчивости и маневренности, он лучше осознает свои не только ближайшие, текущие, но и перспективные, стратегические интересы. Соот¬ветственно, он более склонен к участию в политике. Финансовая поддержка партий, выражающих его ин¬тересы — минимальная форма политического участия. Очень часто возможно и личное участие в партийной деятельности, выдвижение своей кандидатуры в депу¬таты парламента или местной представительной власти.
Средний представитель торговой буржуазии за¬частую психологически более консервативен, хуже ориентируется в политических проблемах, затрагиваю¬щих его социальную группу в целом, склонен выдви¬гать на первый план свои сиюминутные интересы. Для него проще вступить в коррупционные отношения с бюрократическими представителями власти, чем все-оьез включаться в политическую деятельность.
Наиболее сложным с точки зрения участия в по¬литике является положение мелкой буржуазии. Для ее политико-психологического склада характерно сочета¬ние часто противоречивых тенденций, отражающих ее положение как непосредственного труженика и собст¬венника, мелкого предпринимателя. Если банкир, сидя¬щий в офисе и распоряжающийся значительными финансовыми средствами, часто просто вынужден за¬ниматься политикой ради защиты своих интересов, то мелкий лавочник, владелец небольшой торговой точки или уличный торговец просто лишен такой возможно¬сти. Его влечет то к буржуазии, то к наемным рабочим. Он ощущает себя то собственником, то подневольным трудягой. История показала, что этот тип трудно вовле¬кается в политическую деятельность. Однако такое вовлечение возможно при использовании заинтересо¬ванности мелкого буржуа в защите его мелкособствен¬нических интересов от двух основных опасностей: от конкуренции со стороны как иностранного, так и круп¬ного местного капитала. В свое время А. Гитлер пообе¬щал немецким лавочникам защиту от этих двух опас¬ностей — и они стали массовой политической опорой его режима.

2. Рабочий класс
В современном мире давно утратил черты того «пролетариата» времен промышленной революции, о котором писал основоположник марксизма. Даже советские исследователи уже были вынуждены призна¬вать: «Нынешний уровень политического сознания пролетарской массы в целом отстает от уровня практической борьбы рабочего класса, развития его протеста против капиталистических отношений» . В развитых лромышленных странах, безусловно, значительной части трудящихся присуще критически-оппозиционное отношение к буржуазной и социал-реформистской поли¬тике. Однако это отношение не ведет у большинства трудящихся к формированию или принятию активных политических позиций, соответствующих их оппозиционным настроениям. Наиболее явное и массовое выра¬жение этих настроений — рост отчуждения от политики, недоверие к политическим партиям и государству уклонение от участия в выборах и тому подобные явления. Часто возникает впечатление, что, ощущая потреб¬ность в существенных политических переменах, многие трудящиеся просто не в состоянии найти удовлетворяю¬щую их альтернативу курсу правящих в обществе сил. По этой причине их политические ориентации и пове¬дение принимают в значительной мере инерционный характер, как бы подчиняясь привычным, унаследован¬ным от прошлого стереотипам.
Уровень развития социально-группового сознания в рабочей среде очень связан с историческими тради¬циями, с путями формирования данной общности. Так, например, французский рабочий не сравним психоло¬гически с американским, и это понятно, французский рабочий класс сыграл важную роль в буржуазно-демо¬кратической революции 1848 г. Во время Парижской коммуны он поднялся на первую в истории попытку пролетарской революции. Позднее он отстаивал свои права в острые периоды Народного Фронта и Освобо¬ждения. Не только собственный опыт данной группы, но и общенациональные исторические традиции спо¬собствовали утверждению в ее сознании социал-демо¬кратических и даже социалистических ценностей. Это нашло отражение и в структуре партийно-политиче¬ских сил Франции.
В США же, в силу своих особенностей историче¬ского развития, материальные и социальные завоева¬ния американских рабочих выступали на поверхности как результат чисто экономической, «тредъюнионистской» борьбы, а не как следствие участия в политиче¬ских конфликтах. Исторически обусловленный культ индивидуализма, личного успеха как решающего фак¬тора в улучшении социального положения человека, сами идеи «American Dream» и «self-made-man» глубо¬ко пронизывают всю политико-психологическую атмо-сферу американского общества. Этот культ не мог не оказать значительного влияния на широкие слои рабочих, что и создало особый вариант социально-группового сознания.
В научной литературе достаточно хорошо описа¬на политическая психология «подкупленных» или «почтительных» слоев, прежде всего, именно американ¬ского рабочего класса (та самая, известная еще из ху¬дожественной литературы «рабочая аристократия»). Есть и аполитичные слои, являющиеся жертвой собст¬венной низкой политической осведомленности — это политически индифферентные люди, принимающие формы поведения, активно навязываемые им буржуаз¬ной пропагандой. Есть и часть рабочего движения, ис¬кренне верящая в «общенародный» характер правящих в западных странах буржуазных политических партий, в их способность осуществлять социально-прогрессив¬ную политику.
У тех рабочих и служащих, которые поддержива¬ют социал-демократические партии, реформистские установки в политике в большей или меньшей степе¬ни соответствуют «компромиссной» позиции по отно¬шению к капиталистической общественной системе. Они одновременно и принимают, и отвергают ее, но при этом не хотят и опасаются слишком крутой ломки существующего строя. Их политический выбор отра¬жает известный уровень развития социально-группо¬вого сознания: они считают, что социал-демократия более близка к «простым людям», чем откровенно бур¬жуазные партии, и в той или иной мере защищает интересы рабочих слоев.
В целом, однако, реформистская политическая ориентация и соответствующее ей политическое по¬ведение не в состоянии выразить антикапиталистические тенденции в сознании рабочих слоев, их оппози¬цию политике государственно-монополистического капитализма.
Особые политико-психологические явления про¬исходят в рабочей среде в кризисных социально-по¬литических ситуациях. По справедливому замечанию немецкого исследователя И. фон Хайзелера, под воз¬действием кризиса развивается двойственное, одно¬временно критическое, и зависимое сознание . Кри¬зисы ухудшают условия продажи рабочей силы и, тем самым, ослабляют позиции рабочих в борьбе за свои потребности. Кроме того, в условиях кризиса растущая безработица усиливает конкуренцию среди самих рабочих, ослабляя их солидарность. В политико-психологическом плане подобные факторы могут ослаблять внутреннюю сплоченность группы, снижать ощуще¬ние своей силы, негативно воздействовать на уровень группового сознания. Вместе с тем, действие тех же факторов может вести и к росту социального протес¬та данных слоев, к их объединению в борьбе против последствий кризиса, перерастающей в массовые по¬литические движения за изменение существующих порядков. Такими были, в частности, последствия «ве¬ликой депрессии» конца 20-х начала 30-х годов XX века в ряде капиталистических стран. Однако в совре¬менных условиях, как правило, кризисы скорее ослаб¬ляют, чем усиливают позиции рабочих слоев.
В целом, можно сделать вывод: общий рост соци¬альных потребностей рабочих слоев еще далеко не все¬гда находит свое конкретное выражение в осознании интересов и целей своей группы в политической сфе¬ре, соответствующих новому содержанию и уровню этих потребностей. Данное обстоятельство активно ис¬пользуется буржуазными идеологами для канализации роста потребностей в русло индивидуалистических представлений и ценностей, для разложения собствен¬но рабочего социально-группового сознания.
Главный же парадокс ситуации заключается в том, что собственно буржуазия в большинстве развитых стран не превышает во второй половине XX века 2-4% населения этих стран. Тем не менее, эти страны явля¬ются откровенно буржуазными по доминирующей сре¬ди их населения психологии. Представляя собой аб¬солютное меньшинство, буржуазия сумела заразить своей психологией, своим сознанием и, главное, свои¬ми ценностями, нормами и образцами поведения подав¬ляющую часть всех других социальных групп и слоев населения.

3. Крестьянство
Всегда считалось наиболее инертной массой в по¬литике. «Призрак Вандеи», крестьянского контрреволю¬ционного восстания из французской истории наложил свой отпечаток на восприятие политической психологии крестьянства. До сих пор считается, что именно кресть¬яне испытывают наибольшие сложности с выработкой социально-группового сознания и, тем более, группо¬вой идеологии. Сами условия их образа жизни, посто¬янная трудовая загруженность укрепляют крестьян¬скую индивидуалистическую психологию, не давая ей выйти на более высокий уровень развития, препятст-вуя формированию осознания себя как большой соци¬альной группы. Еще К. Маркс писал о французских парцельных крестьянах середины XIX века, что «...то¬ждество их интересов не создает между ними никакой общности... », что поэтому они «неспособны защищать свои классовые интересы от своего собственного име¬ни...» .
В XX веке многочисленные попытки создания «крестьянских» политических партий в разных стра¬нах мира не дали практически ни одного эффективно¬го результата. В сегодняшней России мы видим то же самое: от имени «крестьянства» выступает исключи¬тельно аграрно-бюрократическая элита, не имеющая собственной серьезной поддержки среди электората и постоянно вынужденная блокироваться с иными по¬литическими силами — прежде всего, с левой оппози¬цией.
Одновременно, в истории многих стран именно масштабные крестьянские бунты и восстания сос¬тавляют наиболее драматичные страницы далекой истории. Жакерия во Франции, крестьянская война в Германии, восстания П. Болотникова и Е. Пугачева в России происходили задолго до появления буржуазии или рабочего класса. Казалось бы, именно крестьян¬ство в сегодняшнем мире обладает наибольшим ста¬жем социально-политической деятельности в своей исторической памяти. Однако это не дает крестьянст¬ву никаких преимуществ в современной политике в развитых странах.
Определенные попытки активизировать роль кре¬стьянства предпринимались в развивающихся странах. Так, один из теоретиков и практиков алжирского нацио¬нально-освободительного движения Ф. Фанон прогно¬зировал рост политической активности крестьянства именно в этих странах, противопоставляя его неразви¬тому рабочему классу. Ф. Фанон считал рабочий класс экономически слишком связанным с буржуазией и, потому, как бы автоматически заинтересованным в развитии капиталистического предпринимательства. В силу своего привилегированного материального по-ложения в развивающихся странах, считал он, рабочие представляют собой часть «социальной верхушки», и только «мелкое», малоимущее крестьянство способно к активной политической (в частности, национально-ос-вободительной) борьбе. Однако опыт показывает, что крестьянство редко способно самостоятельно преодо¬леть локальность своих политических действий.
В западной этно-психологической и политико-пси¬хологической литературе массы крестьянского насе¬ления роднят четыре основные качества:
1) «фатализм», т. е. отсутствие достаточной соци¬альной активности, вера в предрешенность со¬циальных перемен в соответствии с канонами религии;
2) «апатия», как безразличие к участию в активных социальных, политических действиях, пассив¬ный способ существования;
3) «индивидуализм» — избегание, по возможно¬сти, включенности в социальные общности, уход от социальных проблем в индивидуальные;
4) «атомизм», приверженность к жизни в своего рода «атомарных» структурах типа семьи, рода, клана или племени с одним лидером и безответ¬ными последователями.
По данных наших собственных исследований по¬литической психологии афганского крестьянства по¬следних десятилетий, главным фактором выступает страх в широком смысле — прежде всего, как страх перемен. Страх крестьянина заставляет его минимизи¬ровать свои потребности. Дело в том, что потребности людей далеко не всегда так жестко связаны с их непо¬средственным поведением, чтобы немедленно про¬являться в политике. История показывает: афганский крестьянин всегда хотел иметь свою землю. Об этом говорят хотя бы многочисленные крестьянские бун¬ты и восстания вокруг «передела» (раздела) земли. Дру¬гое дело, что власть имущие подавляли эти желания и стремления. На любые потребности могут существо¬вать и поддерживаться заинтересованными силами своеобразные контрпотребности, сдерживающие про¬явление первых. В данном случае к таким контрпотреб¬ностям относится традиционалистский комплекс в пси¬хологии крестьянства. Он порождает особую систему предпочтений в жизни, определяет своеобразную на-правленность поведения, отношения к себе и другим людям. Он определяет особую жизненную ориента¬цию — ориентацию «статус-кво», избегания политиче¬ских перемен и сохранения жизни такой, какой она была совсем недавно, будучи освященной религией, обычаями и нравами предков. Такая ориентация часто распространяется именно в крестьянской и, шире, мел-кобуржуазной среде, среди тех, кто испытывает угрозу конкуренции, разорения, — в частности, мелких земле¬дельцев. Для такой ориентации характерны конфор¬мизм, социальный консерватизм, боязнь перемен. В си¬туации особой угрозы «статус-кво» — отчаяние, которое может вести к различным формам политического экстре¬мизма. Здесь лежит социально-психологическое объяс-нение таких феноменов, как шарахание вправо, реакци¬онность на грани фашизма, или, с другой стороны, напротив, левацкая ультрареволюционность на грани анархизма.
Большая часть афганских крестьян, отвечая на во¬прос «что значит преуспеть в жизни? », сводит жизнен¬ный успех не столько к земле, деньгам и, шире, к мате¬риальному положению, а к спокойствию. Для того, чтобы преуспеть в жизни, по их мнению, необходимо прежде всего спокойствие. Эта тема означает добровольное или чаще вынужденное ограничение своих целей и потреб¬ностей удовлетворением лишь непосредственных нужд: надо избежать нищеты, прежде чем думать об улучше¬нии своего положения. Мотив «спокойствия и безопас¬ности» — ве